Сергей Андреевский - Обручённые



    «Из хроники происшествий».

           «Сильна любовь, как смерть!»
           Песнь песней. VIII. 6.


               I.

 Здесь тихая смерть обитает в покоях,
           И двери для всех отперты:
 Невеста лежит в гиацинтах, левкоях —
           С улыбкой остыли черты.

 В тени соболиных ресниц утопая,
           Сквозят голубые глаза,
 И кажется, будто в селениях рая
           Им снится небес бирюза,

 Иль грезится тишь в голубом океане
           И свет незакатных лучей…
 А колокол плачет в надземном тумане
           Невнятной печалью людей…

 И стрелка часов, пробегая по кругу.
           Ведя утомительный счет,
 Предел назначает трудам и досугу,
           И горю, и счастью черед.

 И где-то в углу приунывшего дома
           Украдкой посудой гремят:
 Рыдавших постигла немая истома —
           Их слабость друзья сторожат.

 Но с холодом в членах и с жаром в зеницах
           Глядят они тупо вокруг,
 Взаимно читая в потерянных лицах
           Невольный пред жизнью испуг.

 Им странны движенья прислуги несмелой,
           Случайные звуки речей,
 Постылые яства на скатерти белой,
           На утвари — отблеск лучей…

 И всем, точно призрак, осиливший зренье,
           Мерещится в саване та,
 Кто здесь, за стеною вкусив усыпленье,
           Исчезла, как в небе мечта…

 Житейское море в немолчных прибоях
           Сюда не домчит суеты:
 Здесь тихая смерть обитает в покоях,
           Здесь вянут на гробе цветы.


               II.

 А Невский в этот день, как и в другие дни,
 Кипел прохожими на солнце и в тени,
 И также, в две реки, тянулись экипажи
 Меж стекол, блещущих соблазнами продажи,
 И разноцветные, но бледные дома
 Под небом высились, как ровная кайма,
 И башня думская, подобно часовому,
 Внимала холодно движению дневному…
 Все та же вечная живая суета
 И тот же вольный вид с Аничкова моста
 На уходящие наклоны перспективы:
 Шпалеры стройные так горды и красивы!
 Меж них чернеет люд на гладком полотне —
 А там рисуется в далекой глубине,
 Как под косым дождем, под нитью телефона,
 Адмиралтейский шпиль на дымке небосклона. —
 Движенье улицы пришло теперь в разгар:
 Гудел торцовый путь, покрылся тротуар,
 Зеваки скучились на лестнице пассажа,
 А перед лавочкой подвального этажа
 Чредой прохожие сгибались у витрин,
 Где блещут образы певиц и балерин
 И в тусклых копиях желтеют наши славы…
 Газетчик предлагал последние уставы,
 Сулил вам выигрыш с обманчивых таблиц…
 Мелькали профили, пестрели сотни лиц:
 Курсистка с книжкою и с думою суровой;
 Кокотка смуглая под шляпкою пунцовой,
 В боа закутана — два обруча в ушах;
 Убогий инвалид привстал на костылях
 Пред сочной выставкой съестного магазина;
 На дрожках трепетных стремглав летел мужчина,
 Обнявшись с дамою; в карете биржевик
 Качался выбритый, откормленный как бык;
 Артельщики несли золоченные стулья,
 Из конок публика валила, как из улья,
 Сходя пред линией гостиного двора;
 Над уровнем толпы носились кучера;
 Лакей посланника проплыл с своим плюмажем;
 С портфелем — адвокат… но всех не перескажем.

 И перед улицей, где, словно меж кулис,
 Виденья шумные, вседневные неслись,
 Печальный юноша застыл в оцепененьи…
 Он дрогнул и бледнел в глубоком отчужденьи
 От этих образов, мелькавших перед ним,
 Случайных, суетных, удушливых, как дым!

         Он был здесь, правда, не у места
         С своей печалью гробовой;
         Уснула тихо пред зарей
         Последним сном его невеста…
         Он видел смерти белый взгляд,
         И грозной тени близкий яд
         Его мутил… Страшна потеря
         Любимой избранной души:
         Нас гложет скорбь тогда в тиши
         И мы беспомощнее зверя!
         Вокруг — мы видим суету,
         А в глубь души бросая взоры,
         В себе встречаем темноту —
         И в ней мятемся без опоры!
         И вот, охваченный толпой,
         Он думал — с болью и тоской:

         «Круженье лиц, и гул, и топот,
         Дневной тревоги беготня —
         И никому неслышный ропот,
         Грызущий сердце у меня!..
         О, жизни горестная сказка
         И пестрый, беспокойный бред!
         Ужели легкая повязка
         Меня спасала столько лет,
         И за толпой, в цепи единой,
         Я шел на пиршестве земном,
         Считая стройною картиной
         Один бессмысленный содом?…
         Круженье лиц, и гул, и топот,
         Дневной тревоги беготня —
         И никому неслышный ропот,
         Грызущий сердце у меня!..»


                   III.

         В тревоге мрачной и безумной,
         С лицом потерянно-больным
         Он убежал с дороги шумной
         В другие улицы. За ним
         Движенье стихло. Вид канала
         С его бесшумной пестротой
         Раскрылся длинною дугой,
         И груда зданий обступала
         Изгибы ленты водяной.
         Он шел, потупя взор недвижный…
         Пред ним тянулся путь булыжный,
         Покрытый грязью, и на нем
         Встречались вдруг: то клок соломы,
         То след муки, или несомый
         В круженьи вихря ледяном
         Газетный лист, иль голубь сизый,
         Сбиравший зерна на пути,
         Чтоб их подруге унести
         На недоступные карнизы,
         И эти пятна, брызги дня
         Его пугали, как виденья
         Едва доступного значенья,
         Из светлой бездны бытия.
         В уме, смущенном до затменья,
         Несчастный думал: «где ответ?
         Зачем он светит — этот свет?..
         Теперь ты в гробе стынешь, стынешь!
         Ужели мне, хоть я живой,
         Завесу тайны роковой
         Ты на мгновенье не раздвинешь?..»
         И он прислушался… Но вдруг,
         Очами обведя вокруг,
         Он сдвинул дрогнувшие брови —
         И зарыдал. Стеснилась грудь,
         И долго силилась вздохнуть —
         И грелась под наплывом крови…


                    IV.

 Слезы благотворные! Сквозь туман ресниц

 Легче сердцу кажется горе без границ…
 Вот и Маня прежняя, как живой портрет,
 Ходит, улыбается, шлет ему привет.
 Вспомнилось, как, резвая, вмиг она могла
 Отогнать задумчивость от его чела:
 Сядет с ним под лампою, книгой шелестит,
 Втайне, словом ласковым друга подарит
 И рукой дотронется до его руки —
 Оба сердцем чувствуют, как они близки!
 А пройдет по комнате — очи ей вослед
 Тянутся, любуются, как дитя на свет!..
 Скроется - и кажется, что за нею вдруг
 Жизни обрывается лучезарный круг.


                 V.

 И припомнилась ночь: он не спал до рассвета.
 Опьянял его кровь неизведанный пыл:
 Грудь не знала доселе на ласку ответа,
 Никому он объятий своих не раскрыл.

 С одинокого ложа он бредил о Мане;
 Знойных мыслей его обдавала волна
 И казалось ему: в предрассветном тумане
 Целомудренной тенью являлась она.

 Он молил у ней страсти, еще не испитой,
 Он угадывал тайны ее красоты —
 И слепили его белизной непокрытой
 Очертанья, представшие взору мечты…

 Он боялся несбыточной грезы блаженства
 И придерживал сердце горячей рукой,
 Но по-прежнему в чистых лучах совершенства
 Нежный мрамор сиял перед ним, как живой.

 А при встрече дневной, пожимая ей руку,
 Он блаженно внимал обыденным речам,
 Вспоминал с упоеньем бессонную муку
 И застенчиво верил несбыточным снам!..


                VI.

         Но эти сны остались снами!
         И траур складками повис
         Над всей землей, над небесами,
         На всем, куда ни оглянись!
 И туча длинная лежит на небосклоне
         Печальной, тихою чертой,
 И церковь белая с молитвой на фронтоне
         Гласит о вечности немой…
 Дома глядят на жизнь, в тоскливом отчужденьи,
         Из окон, словно из очей,
 И каждый шум колес, смолкая в отдаленьи,
         Гудит задумчиво о ней!..


                 VII.

         Сегодня утром — неужели
         Он это видел не во сне! —
         Один, в ужасной тишине,
         К ее покинутой постели
         Он приближался; здесь она
         Была недугом сожжена,
         Ее сейчас отсюда взяли…
         Каким безмолвием печали
         Казалась комната полна!
         Завеса сорвана с окна
         И впущен свет; подушки стынут,
         И край кровати отодвинут
         В минуты первой суеты
         От голой стенки; на комоде,
         Смешав бумажные хвосты,
         Рецепты шепчут на свободе
         О темной мудрости врачей…
         Он думал: все открылось ей!
         С улыбкой горечи, презренья,
         А может — высшего прощенья,
         Уснув под маской ледяной,
         Она забыла мир земной —
         И отдала свое дыханье!
         Но чьей — безвинное созданье —
         Ты чьей замучена рукой?!..
         Когда немую потревожа,
         Ее поднять хотели с ложа,
         Зачем у ней, как у живой,
         Коса рассыпалась волной?..
         И голова зачем повисла
         С какой-то грустью без конца?..
         Зачем те образы без смысла
         Терзают близкие сердца?…
         А он, пылавший к ней душою,
         Зачем он Маню увидал
         Сквозь дверь, отворенную в зал,
         Когда под чистой пеленою,
         Как платье бальное в чехле,
         Она лежала на столе, —
         И вся омытая, нагая,
         Уйдя в покровы с головой,
         Ждала одежды гробовой!..
         Что испытал он, замирая
         Пред очертанием сквозным,
         Мелькнувшим смутно перед ним? —
         И стыд, и горе — и проклятья
         За разлученные объятья!!.


              VIII.

 Он все блуждал без цели пред собой,
 Он жаждал тайн, живому неоткрытых…
 А тусклый день бесцветною волной
 Уже спадал в пучину дней забытых!
 И этот день, казалось, уходил
 За Маней вслед с гудением и звоном,
 Свой темный путь огнями бороздил
 И замирал над шумным Вавилоном…
 И проходил неведомый народ,
 Как бы топчась в довольстве бессердечном
 По той земле, куда она сойдет,
 Под их стопы — в наряде подвенечном!..
 Спеша в театр, кареты к площадям
 Уже плыли двуглазыми огнями —
 И он унесся робкими мечтами
 Под своды зал, где выглянут из рам
 Виденья сцены… В тихом созерцаньи
 Замрет толпа — и дружный грянет смех,
 И трепетом обдаст рукоплесканье
 Избранника, вкусившего успех…
 У юноши к порхающей богине
 Задорной страсти вспыхнет огонек,
 И будут спать, как прежде, в паутине
 Любимцы муз, венчая потолок
 Под пыльной люстрой в грязных медальонах…
 Тот пантеон любимых русских лиц —
 Он знал его: в певучих перезвонах
 Их голоса из дремлющих гробниц
 К нему дошли с прославленных страниц…
 Но в этот миг никто, никто на свете
 В его душе не разогнал бы тьмы!
 Он холодно подумал о поэте
 И развенчал великие умы.
 Он был один! Его душило горе,
 Как будто в ноздри хлынула волна —
 Исчезли звуки, лица, времена,
 И смерть мелькнула в помутнелом взоре, —
 И в эту смерть звала его она!..
 Как мог он ждать на сердце перемены?
 Зачем бежал? Чего добился он?
 Скорей, скорей в покинутые стены:
 Она ведь там, и прошлое — не сон…
 Ее уста не могут дать ответов,
 Не светит мысль под мрамором чела;
 Но след ее судьба не замела:
 И то есть жизнь, когда в ряду предметов
 Она еще, как статуя, цела, —
 Щадимая рукою разрушенья —
 Та самая, доступная для зренья!..


                   IX.

         Он жадно бросился назад,
         Туда, где зала со свечами
         За омраченными домами
         В себе таила страшный клад...
         Пред ним сменялись повороты,
         Сменялись улицы с толпой,
         И, полный горестной заботы,
         Он уходил, кончая счеты
         С постылой сердцу суетой.
         Но жизнь плыла ему навстречу
         И он входил в нее опять,
         Как входят раненые в сечу.
         Еще не смея отдыхать...
         К лицу ласкался воздух свежий
         И сыпал дождик с вышины;
         Мелькнувший под носом проезжий
         Ему кивнул со стороны;
         Рванулся ветер с перекрестка,
         И тени хлынули крестом
         От фонаря на белый дом,
         И на ручье зардела блестка
         Пред поколебленным огнем...
         И в этом трепете стихии
         Он слышал звук, себе родной,
         И плач над жизнью молодой
         «Новопреставленной Марии!..»
         Воздушней утреннего сна,
         Казалось, призраком она
         Его в пути опережала, —
         Вдали садилась — отлетала,
         Неуловима и бледна —
         И к дому скорби призывала!..
         И он спешил за ней туда
         С невольным, робким содроганьем,
         Как перед горестным свиданьем
         Или разлукой навсегда.


                     X.

         Раскрылся тихий ряд строений —
         И сердце дрогнуло в груди:
         Он дом завидел впереди,
         Где Маня дремлет без мучений…
         Была, как прежде, холодна
         Его громадная стена,
         Темнели выступы, балконы,
         Зажглись в подъздах фонари —
         Как будто в нем живые стоны
         Не раздавались до зари…
         Исчезла жизнь — и жизнь пирует,
         И суетится, и торгует,
         И вот зачем-то в ближний дом,
         Должно быть в лавку мелочную,
         Спешит служанка под платком,
         Перебегая мостовую…
         Ночные тени, шум дождя,
         Очей и слуха впечатленья
         И дум сосущая змея —
         О, если б грянул час забвенья!..
         И вдруг — раздумье: тайный страх
         Ему в чудовищных чертах
         Представил смерть — и в передряге,
         Придя к подъезду под навес,
         Он замер на последнем шаге —
         В него вцепился жизни бес…
         Но он вошел: пред ним ступени
         Бегут зубцами серых плит,
         И свет огня на них дрожит…
         Слабеют робкие колени…
         Площадка… две… и поворот,
         И сердце прыгает — и вот
         Немые двери без затвора…
         Он их открыл с боязнью вора…
         В передней пусто… тишина…
         За щелью — свечи… и — она!..


                XI.

 О, как она мила, нетронутая тленьем,
         Как просиял потухший лик
 Тем горестным и сладким умиленьем,
         Которого не выразит язык!..
 И слезы жаркие, каких не знали очи,
 И плач раскаянья он пролил на нее
         За содрогание свое
         Перед пустыней вечной ночи...
 Теперь уж робости в нем нет —
         Теперь не может быть разлуки!
 И к гробу подойдя, как бы творя обет,
 Он ро?знял ей беспомощные руки
 И пал меж них к покойнице на грудь,
         Чтоб в сердце мирном утонуть
         Душой, надорванной от муки!..

 Пускай померкло все кругом —
 Ему легко, легко, как в детстве,
 Среди цветов, в ее соседстве,
 С слезой, бегущею ручьем…
 И в тихой, опьяняющей дремоте
 Он будто чуял к смерти переход,
 Он созерцал в всемирном обороте
         Ее неслышимый полет.

 Он вспоминал безлистные дубравы,
 Засохших мотыльков, исчезнувших детей,
 Развалины потухших алтарей
 И песен умолкающих октавы,
 И тени лиц, и образы времен,
 Померкших и развеянных, как сон —
         И вслед всему, что кануло в забвенье,
         Взывало позднее людское сожаленье!..

 Но он желал в забвение отбыть
 Не в слепоте под выстрелом минутным —
 Он жаждал с ней свою кончину слить,
         Прельщенный ожиданьем смутным
 Ее весь бред узнать и пережить:
 Он думал в ней найти себе отраву,
 Похитить яд у ней в крови —
 Соединиться с ней по праву
         Нерасторгаемой любви!..

         И он привстал, очнулся сразу,
         На ткани трупа бросил взор —
         На этот девственный фарфор,
         Таивший темную заразу —
 И он узнал — узнал неотразимо
         Все, что? любил он у живой:
 Особый склад руки, поникшей недвижимо
         В своей обтяжке восковой,
 И очертанья форм, прекрасных и невинных,
         И волны мягкие волос,
 И линии бровей, задумчивых и длинных,
         И бледных уст ее вопрос...
 Его тянуло к ней… В уме чередовались
 Два близких образа — бездушный и живой —
         И, наконец, они смешались,
         Как тени в туче грозовой...
 Душа — ее душа! — была под этим прахом —
 И если б тление, кощунствуя над ним,
         Его пришло рассеять в дым
         Или смести последним взмахом —
         Он в нем бы с радостью исчез...
         Святыня мрака и чудес
         В него так вкрадчиво глядела
         Сквозь нежный лик немого тела,
         Что, власть над сердцем потеряв,
         Он в тишине благоговейной
         У мертвой отвернул рукав
         И ранил верх руки лилейной,
         И тем же лезвием стальным,
         Влекомый чувством роковым,
         Он сделал вмиг порез глубокой
         В руке бестрепетной своей:
         И так он втайне слился с ней,
         Бежав от жизни одинокой...
                . . . . . . . . . . .
         Он все лежал к стене лицом,
         Дыша прерывисто и шумно.
         Глаза, раскрытые безумно,
         Уже мутились пред концом.
         Их взор сухой и воспаленный
         В защиту мысли угнетенной
         Мольбой и страхом не сверкал:
         Он равнодушно умирал...

                  И песнь смолкает у порога,
                  Где вековая тишина,
                  Где жизни мелкая волна
                  Опять впадает в лоно Бога.




Сборник Поэм