Джордж Байрон - Шильонский узник



            I

 Взгляните на меня: я сед,
 Но не от хилости и лет;
 Не страх незапный в ночь одну
 До срока дал мне седину.
 Я сгорблен, лоб наморщен мой,
 Но не труды, не хлад, не зной —
 Тюрьма разрушила меня.
 Лишенный сладостного дня,
 Дыша без воздуха, в цепях,
 Я медленно дряхлел и чах,
 И жизнь казалась без конца.
 Удел несчастного отца —
 За веру смерть и стыд цепей —
 Уделом стал и сыновей.
 Нас было шесть — пяти уж нет.
 Отец, страдалец с юных лет,
 Погибший старцем на костре,
 Два брата, падшие во пре,
 Отдав на жертву честь и кровь,
 Спасли души своей любовь.
 Три заживо схоронены
 На дне тюремной глубины —
 И двух сожрала глубина;
 Лишь я, развалина одна,
 Себе на горе уцелел,
 Чтоб их оплакивать удел.


            II

 На лоне вод стоит Шильон;
 Там, в подземелье, семь колонн
 Покрыты влажным мохом лет.
 На них печальный брезжит свет —
 Луч, ненароком с вышины
 Упавший в трещину стены
 И заронившийся во мглу.
 И на сыром тюрьмы полу
 Он светит тускло, одинок,
 Как над болотом огонек,
 Во мраке веющий ночном.
 Колонна каждая с кольцом;
 И цепи в кольцах тех висят;
 И тех цепей железо — яд;
 Мне в члены вгрызлося оно;
 Не будет ввек истреблено
 Клеймо, надавленное им.
 И день тяжел глазам моим,
 Отвыкнувшим столь давних лет
 Глядеть на радующий свет;
 И к воле я душой остыл
 С тех пор, как брат последний был
 Убит неволей предо мной
 И, рядом с мертвым, я, живой,
 Терзался на полу тюрьмы.


            III

 Цепями теми были мы
 К колоннам тем пригвождены,
 Хоть вместе, но разлучены;
 Мы шагу не могли ступить,
 В глаза друг друга различить
 Нам бледный мрак тюрьмы мешал.
 Он нам лицо чужое дал —
 И брат стал брату незнаком.
 Была услада нам в одном:
 Друг другу голос подавать,
 Друг другу сердце пробуждать
 Иль былью славной старины,
 Иль звучной песнею войны —
 Но скоро то же и одно
 Во мгле тюрьмы истощено;
 Наш голос страшно одичал,
 Он хриплым отголоском стал
 Глухой тюремныя стены;
 Он не был звуком старины
 В те дни, подобно нам самим,
 Могучим, вольным и живым!
 Мечта ль?.. но голос их и мой
 Всегда звучал мне как чужой.


            IV

 Из нас троих я старший был;
 Я жребий собственный забыл,
 Дыша заботою одной,
 Чтоб им не дать упасть душой.
 Наш младший брат — любовь отца…
 Увы! черты его лица
 И глаз умильная краса,
 Лазоревых, как небеса,
 Напоминали нашу мать.
 Он был мне все — и увядать
 При мне был должен милый цвет,
 Прекрасный, как тот дневный свет,
 Который с неба мне светил,
 В котором я на воле жил.
 Как утро, был он чист и жив:
 Умом младенчески-игрив,
 Беспечно весел сам с собой…
 Но перед горестью чужой
 Из голубых его очей
 Бежали слезы, как ручей.


            V

 Другой был столь же чист душой,
 Но дух имел он боевой:
 Могуч и крепок, в цвете лет,
 Рад вызвать к битве целый свет
 И в первый ряд на смерть готов…
 Но без терпенья для оков.
 И он от звука их завял!
 Я чувствовал, как погибал,
 Как медленно в печали гас
 Наш брат, незримый нам, близ нас;
 Он был стрелок, жилец холмов,
 Гонитель вепрей и волков —
 И гроб тюрьма ему была;
 Неволи сила не снесла.


            VI

 Шильон Леманом окружен,
 И вод его со всех сторон
 Неизмерима глубина;
 В двойную волны и стена
 Тюрьму совокупились там;
 Печальный свод, который нам
 Могилой заживо служил,
 Изрыт в скале подводной был;
 И день и ночь была слышна
 В него биющая волна
 И шум над нашей головой
 Струй, отшибаемых стеной.
 Случалось — бурей до окна
 Бывала взброшена волна,
 И брызгов дождь нас окроплял;
 Случалось — вихорь бушевал,
 И содрогалася скала;
 И с жадностью душа ждала,
 Что рухнет и задавит нас:
 Свободой был бы смертный час!


            VII

 Середний брат наш — я сказал —
 Душой скорбел и увядал.
 Уныл, угрюм, ожесточен,
 От пищи отказался он:
 Еда тюремная жестка;
 Но для могучего стрелка
 Нужду переносить легко.
 Нам коз альпийских молоко
 Сменила смрадная вода;
 А хлеб наш был, какой всегда —
 С тех пор как цепи созданы —
 Слезами смачивать должны
 Невольники в своих цепях.
 Не от нужды скорбел и чах
 Мой брат: равно завял бы он,
 Когда б и негой окружен
 Без воли был… Зачем молчать?
 Он умер… я ж ему подать
 Руки не мог в последний час,
 Не мог закрыть потухших глаз;
 Вотще я цепи грыз и рвал —
 Со мною рядом умирал
 И умер брат мой, одинок;
 Я близко был — и был далек.
 Я слышать мог, как он дышал,
 Как он дышать переставал,
 Как вздрагивал в цепях своих
 И как ужасно вдруг затих
 Во глубине тюремной мглы…
 Они, сняв с трупа кандалы,
 Его без гроба погребли
 В холодном лоне той земли,
 На коей он невольник был.
 Вотще я их в слезах молил,
 Чтоб брату там могилу дать,
 Где мог бы дневный луч сиять;
 То мысль безумная была,
 Но душу мне она зажгла:
 Чтоб волен был хоть в гробе он.
 «В темнице, мнил я, мертвых сон
 Не тих…» Но был ответ слезам
 Холодный смех; и брат мой там
 В сырой земле тюрьмы зарыт,
 И в головах его висит
 Пук им оставленных цепей:
 Убийц достойный мавзолей.


            VIII

 Но он — наш милый, лучший цвет,
 Наш ангел с колыбельных лет,
 Сокровище семьи родной,
 Он — образ матери душой
 И чистой прелестью лица,
 Мечта любимая отца,
 Он — для кого я жизнь щадил,
 Чтоб он бодрей в неволе был,
 Чтоб после мог и волен быть…
 Увы! он долго мог сносить
 С младенческою тишиной,
 С терпеньем ясным жребий свой:
 Не я ему — он для меня
 Подпорой был… Вдруг день от дня
 Стал упадать, ослабевал,
 Грустил, молчал и молча вял.
 О боже! боже! страшно зреть,
 Как силится преодолеть
 Смерть человека… я видал,
 Как ратник в битве погибал;
 Я видел, как пловец тонул
 С доской, к которой он прильнул
 С надеждой гибнущей своей;
 Я зрел, как издыхал злодей
 С свирепой дикостью в чертах,
 С богохуленьем на устах,
 Пока их смерть не заперла;
 Но там был страх — здесь скорбь была
 Болезнь глубокая души.
 Смиренным ангелом, в тиши,
 Он гас, столь кротко-молчалив,
 Столь безнадежно-терпелив,
 Столь грустно-томен, нежно-тих.
 Без слез, лишь помня о своих
 И обо мне… Увы! он гас,
 Как радуга, пленяя нас,
 Прекрасно гаснет в небесах;
 Ни вздоха скорби на устах;
 Ни ропота на жребий свой;
 Лишь слово изредка со мной
 О наших прошлых временах,
 О лучших будущего днях,
 Об упованье… но, объят
 Сей тратой, горшею из трат,
 Я был в свирепом забытьи.
 Вотще, кончаясь, он свои
 Терзанья смертные скрывал…
 Вдруг реже, трепетнее стал
 Дышать, и вдруг умолкнул он…
 Молчаньем страшным пробужден,
 Я вслушиваюсь… тишина!
 Кричу как бешеный… стена
 Откликнулась… и умер гул…
 Я цепь отчаянно рванул
 И вырвал… К брату — брата нет!
 Он на столбе - как вешний цвет,
 Убитый хладом, — предо мной
 Висел с поникшей головой.
 Я руку тихую поднял;
 Я чувствовал, как исчезал
 В ней след последней теплоты;
 И мнилось, были отняты
 Все силы у души моей;
 Все страшно вдруг сперлося в ней;
 Я дико по тюрьме бродил —
 Но в ней покой ужасный был,
 Лишь веял от стены сырой
 Какой-то холод гробовой;
 И, взор на мертвого вперив,
 Я знал лишь смутно, что я жив.
 О! сколько муки в знанье том,
 Когда мы тут же узнаем,
 Что милому уже не быть!
 И миг тот мог я пережить!
 Не знаю — вера ль то была,
 Иль хладность к жизни жизнь спасла?


            IX

 Но что потом сбылось со мной —
 Не помню… Свет казался тьмой,
 Тьма — светом; воздух исчезал;
 В оцепенении стоял,
 Без памяти, без бытия,
 Меж камней хладным камнем я;
 И виделось, как в тяжком сне,
 Все бледным, темным, тусклым мне;
 Все в мутную слилося тень;
 То не было ни ночь, ни день,
 Ни тяжкий свет тюрьмы моей,
 Столь ненавистный для очей:
 То было — тьма без темноты;
 То было — бездна пустоты
 Без протяженья и границ;
 То были образы без лиц;
 То страшный мир какой-то был,
 Без неба, света и светил,
 Без времени, без дней и лет,
 Без Промысла, без благ и бед,
 Ни жизнь, ни смерть — как сон гробов,
 Как океан без берегов,
 Задавленный тяжелой мглой,
 Недвижный, темный и немой.


            X

 Вдруг луч внезапный посетил
 Мой ум… то голос птички был.
 Он умолкал; он снова пел;
 И мнилось, с неба он летел;
 И был утешно-сладок он.
 Им очарован, оживлен,
 Заслушавшись, забылся я.
 Но ненадолго… мысль моя
 Стезей привычною пошла,
 И я очнулся… и была
 Опять передо мной тюрьма,
 Молчанье то же, та же тьма;
 Как прежде, бледною струей
 Прокрадывался луч дневной
 В стенную скважину ко мне…
 Но там же, в свете, на стене
 И мой певец воздушный был:
 Он трепетал, он шевелил
 Своим лазоревым крылом;
 Он озарен был ясным днем;
 Он пел приветно надо мной…
 Как много было в песне той!
 И все то было — про меня!
 Ни разу до того я дня
 Ему подобного не зрел!
 Как я, казалось, он скорбел
 О брате, и покинут был;
 И он с любовью навестил
 Меня тогда, как ни одним
 Уж сердцем не был я любим;
 И в сладость песнь его была:
 Душа невольно ожила.
 Но кто ж он сам был, мой певец?
 Свободный ли небес жилец?
 Или, недавно от цепей,
 По случаю к тюрьме моей,
 Играя в небе, залетел
 И о свободе мне пропел?
 Скажу ль?.. Мне думалось порол,
 Что у меня был не земной,
 А райский гость; что братний дух
 Порадовать мой взор и слух
 Примчался птичкою с небес…
 Но утешитель вдруг исчез;
 Он улетел в сиянье дня…
 Нет, нет, то не был брат… меня
 Покинуть так не мог бы он,
 Чтоб я, с ним дважды разлучен,
 Остался вдвое одинок,
 Как труп меж гробовых досок.


            XI

 Вдруг новое в судьбе моей:
 К душе тюремных сторожей
 Как будто жалость путь нашла;
 Дотоле их душа была
 Бесчувственней желез моих;
 И что разжалобило их?
 Что милость вымолило мне,
 Не знаю… но опять к стене
 Уже прикован не был я;
 Оборванная цепь моя
 На шее билася моей;
 И по тюрьме я вместе с ней
 Вдоль стен, кругом столбов бродил,
 Не смея братних лишь могил
 Дотронуться моей ногой,
 Чтобы последния земной
 Святыни там не оскорбить.


            XII

 И мне оковами прорыть
 Ступени удалось в стене;
 Но воля не входила мне
 И в мысли… я был сирота,
 Мир стал чужой мне, жизнь пуста,
 С тюрьмой я жизнь сдружил мою:
 В тюрьме я всю свою семью,
 Все, что знавал, все, что любил,
 Невозвратимо схоронил,
 И в области веселой дня
 Никто уж не жил для меня;
 Без места на пиру земном,
 Я был бы лишний гость на нем,
 Как облако при ясном дне,
 Потерянное в вышине
 И в радостных его лучах
 Ненужное на небесах…
 Но мне хотелось бросить взор
 На красоту знакомых гор,
 На их утесы, их леса,
 На близкие к ним небеса.


            XIII

 Я их увидел — и оне
 Все были те ж: на вышине
 Веков создание — снега,
 Под ними Альпы и луга,
 И бездна озера у ног,
 И Роны блещущий поток
 Между зеленых берегов;
 И слышен был мне шум ручьев,
 Бегущих, бьющих по скалам;
 И по лазоревым водам
 Сверкали ясны облака;
 И быстрый парус челнока
 Между небес и вод летел;
 И хижины веселых сел,
 И кровы светлых городов
 Сквозь пар мелькали вдоль брегов…
 И я приметил островок:
 Прекрасен, свеж, но одинок
 В пространстве был он голубом;
 Цвели три дерева на нем,
 И горный воздух веял там
 По мураве и по цветам,
 И воды были там живей,
 И обвивалися нежней
 Кругом родных брегов оне.
 И видел я: к моей стене
 Челнок с пловцами приставал,
 Гостил у брега, отплывал
 И, при свободном ветерке
 Летя, скрывался вдалеке;
 И в облаках орел играл,
 И никогда я не видал
 Его столь быстрым — то к окну
 Спускался он, то в вышину
 Взлетал — за ним душа рвалась;
 И слезы новые из глаз
 Пошли, и новая печаль
 Мне сжала грудь… мне стало жаль
 Моих покинутых цепей.
 Когда ж на дно тюрьмы моей
 Опять сойти я должен был —
 Меня, казалось, обхватил
 Холодный гроб; казалось, вновь
 Моя последняя любовь,
 Мой милый брат передо мной
 Был взят несытою землей;
 Но как ни тяжко ныла грудь —
 Чтоб от страданья отдохнуть,
 Мне мрак тюрьмы отрадой был.


            XIV

 День приходил, день уходил,
 Шли годы — я их не считал:
 Я, мнилось, память потерял
 О переменах на земли.
 И люди наконец пришли
 Мне волю бедную отдать.
 За что и как? О том узнать
 И не помыслил я — давно
 Считать привык я за одно:
 Без цепи ль я, в цепи ль я был,
 Я безнадежность полюбил;
 И им я холодно внимал,
 И равнодушно цепь скидал,
 И подземелье стало вдруг
 Мне милой кровлей… там все друг,
 Все однодомец было мой:
 Паук темничный надо мной
 Там мирно ткал в моем окне;
 За резвой мышью при луне
 Я там подсматривать любил;
 Я к цепи руку приучил;
 И… столь себе неверны мы! —
 Когда за дверь своей тюрьмы
 На волю я перешагнул —
 Я о тюрьме своей вздохнул.

 Перевод поэмы - В. А. Жуковский




Сборник Поэм