Сергей Есенин - Анна Снегина



          А. Воронскому

              1

 "Село, значит, наше - Радово,
 Дворов, почитай, два ста.
 Тому, кто его оглядывал,
 Приятственны наши места.
 Богаты мы лесом и водью,
 Есть пастбища, есть поля.
 И по всему угодью
 Рассажены тополя.

 Мы в важные очень не лезем,
 Но все же нам счастье дано.
 Дворы у нас крыты железом,
 У каждого сад и гумно.
 У каждого крашены ставни,
 По праздникам мясо и квас.
 Недаром когда-то исправник
 Любил погостить у нас.

 Оброки платили мы к сроку,
 Но - грозный судья - старшина
 Всегда прибавлял к оброку
 По мере муки и пшена.
 И чтоб избежать напасти,
 Излишек нам был без тягот.
 Раз - власти, на то они власти,
 А мы лишь простой народ.

 Но люди - все грешные души.
 У многих глаза - что клыки.
 С соседней деревни Криуши
 Косились на нас мужики.
 Житье у них было плохое -
 Почти вся деревня вскачь
 Пахала одной сохою
 На паре заезженных кляч.

 Каких уж тут ждать обилий, -
 Была бы душа жива.
 Украдкой они рубили
 Из нашего леса дрова.
 Однажды мы их застали...
 Они в топоры, мы тож.
 От звона и скрежета стали
 По телу катилась дрожь.

 В скандале убийством пахнет.
 И в нашу и в их вину
 Вдруг кто-то из них как ахнет! -
 И сразу убил старшину.
 На нашей быдластой сходке
 Мы делу условили ширь.
 Судили. Забили в колодки
 И десять услали в Сибирь.
 С тех пор и у нас неуряды.
 Скатилась со счастья вожжа.
 Почти что три года кряду
 У нас то падеж, то пожар".

              *

 Такие печальные вести
 Возница мне пел весь путь.
 Я в радовские предместья
 Ехал тогда отдохнуть.

 Война мне всю душу изъела.
 За чей-то чужой интерес
 Стрелял я в мне близкое тело
 И грудью на брата лез.
 Я понял, что я - игрушка,
 В тылу же купцы да знать,
 И, твердо простившись с пушками,
 Решил лишь в стихах воевать.
 Я бросил мою винтовку,
 Купил себе "липу", и вот
 С такою-то подготовкой
 Я встретил 17-ый год.

 Свобода взметнулась неистово.
 И в розово-смрадном огне
 Тогда над страною калифствовал
 Керенский на белом коне.
 Война "до конца", "до победы".
 И ту же сермяжную рать
 Прохвосты и дармоеды
 Сгоняли на фронт умирать.
 Но все же не взял я шпагу...
 Под грохот и рев мортир
 Другую явил я отвагу -
 Был первый в стране дезертир.

              *

 Дорога довольно хорошая,
 Приятная хладная звень.
 Луна золотою порошею
 Осыпала даль деревень.
 "Ну, вот оно, наше Радово, -
 Промолвил возница, -
 Здесь!
 Недаром я лошади вкладывал
 За норов ее и спесь.
 Позволь, гражданин, на чаишко.
 Вам к мельнику надо?
 Так вон!..
 Я требую с вас без излишка
 За дальний такой прогон".
 . . . . . . . . . . . . . . . .
 Даю сороковку.
 "Мало!"
 Даю еще двадцать.
 "Нет!"
 Такой отвратительный малый.
 А малому тридцать лет.
 "Да что ж ты?
 Имеешь ли душу?
 За что ты с меня гребешь?"
 И мне отвечает туша:
 "Сегодня плохая рожь.
 Давайте еще незвонких
 Десяток иль штучек шесть -
 Я выпью в шинке самогонки
 За ваше здоровье и честь..."

              *

 И вот я на мельнице...
 Ельник
 Осыпан свечьми светляков.
 От радости старый мельник
 Не может сказать двух слов:
 "Голубчик! Да ты ли?
 Сергуха!
 Озяб, чай? Поди продрог?
 Да ставь ты скорее, старуха,
 На стол самовар и пирог!"

 В апреле прозябнуть трудно,
 Особенно так в конце.
 Был вечер задумчиво чудный,
 Как дружья улыбка в лице.
 Объятья мельника круты,
 От них заревет и медведь,
 Но все же в плохие минуты
 Приятно друзей иметь.

 "Откуда? Надолго ли?"
 "На год".
 "Ну, значит, дружище, гуляй!
 Сим летом грибов и ягод
 У нас хоть в Москву отбавляй.
 И дичи здесь, братец, до черта,
 Сама так под порох и прет.
 Подумай ведь только...
 Четвертый
 Тебя не видали мы год..."
 . . . . . . . . . . . . . . . .
 . . . . . . . . . . . . . . . .

 Беседа окончена...
 Чинно
 Мы выпили весь самовар.
 По-старому с шубой овчинной
 Иду я на свой сеновал.
 Иду я разросшимся садом,
 Лицо задевает сирень.
 Так мил моим вспыхнувшим взглядам
 Состарившийся плетень.
 Когда-то у той вон калитки
 Мне было шестнадцать лет,
 И девушка в белой накидке
 Сказала мне ласково: "Нет!"
 Далекие, милые были.
 Тот образ во мне не угас...
 Мы все в эти годы любили,
 Но мало любили нас.

              2

 "Ну что же! Вставай, Сергуша!
 Еще и заря не текла,
 Старуха за милую душу
 Оладьев тебе напекла.
 Я сам-то сейчас уеду
 К помещице Снегиной...
 Ей
 Вчера настрелял я к обеду
 Прекраснейших дупелей".

 Привет тебе, жизни денница!
 Встаю, одеваюсь, иду.
 Дымком отдает росяница
 На яблонях белых в саду.
 Я думаю:
 Как прекрасна
 Земля
 И на ней человек.
 И сколько с войной несчастных
 Уродов теперь и калек!
 И сколько зарыто в ямах!
 И сколько зароют еще!
 И чувствую в скулах упрямых
 Жестокую судоргу щек.

 Нет, нет!
 Не пойду навеки!
 За то, что какая-то мразь
 Бросает солдату-калеке
 Пятак или гривенник в грязь.

 "Ну, доброе утро, старуха!
 Ты что-то немного сдала..."
 И слышу сквозь кашель глухо:
 "Дела одолели, дела.
 У нас здесь теперь неспокойно.
 Испариной все зацвело.
 Сплошные мужицкие войны -
 Дерутся селом на село.
 Сама я своими ушами
 Слыхала от прихожан:
 То радовцев бьют криушане,
 То радовцы бьют криушан.
 А все это, значит, безвластье.
 Прогнали царя...
 Так вот...
 Посыпались все напасти
 На наш неразумный народ.
 Открыли зачем-то остроги,
 Злодеев пустили лихих.
 Теперь на большой дороге
 Покою не знай от них.
 Вот тоже, допустим... C Криуши...
 Их нужно б в тюрьму за тюрьмой,
 Они ж, воровские души,
 Вернулись опять домой.
 У них там есть Прон Оглоблин,
 Булдыжник, драчун, грубиян.
 Он вечно на всех озлоблен,
 С утра по неделям пьян.
 И нагло в третьевом годе,
 Когда объявили войну,
 При всем честном народе
 Убил топором старшину.
 Таких теперь тысячи стало
 Творить на свободе гнусь.
 Пропала Расея, пропала...
 Погибла кормилица Русь..."

 Я вспомнил рассказ возницы
 И, взяв свою шляпу и трость,
 Пошел мужикам поклониться,
 Как старый знакомый и гость.

              *

 Иду голубою дорожкой
 И вижу - навстречу мне
 Несется мой мельник на дрожках
 По рыхлой еще целине.
 "Сергуха! За милую душу!
 Постой, я тебе расскажу!
 Сейчас! Дай поправить вожжу,
 Потом и тебя оглоушу.
 Чего ж ты мне утром ни слова?
 Я Снегиным так и бряк:
 Приехал ко мне, мол, веселый
 Один молодой чудак.
 (Они ко мне очень желанны,
 Я знаю их десять лет.)
 А дочь их замужняя Анна
 Спросила:
 - Не тот ли, поэт?
 - Ну, да, - говорю, - он самый.
 - Блондин?
 - Ну, конечно, блондин!
 - С кудрявыми волосами?
 - Забавный такой господин!
 - Когда он приехал?
 - Недавно.
 - Ах, мамочка, это он!
 Ты знаешь,
 Он был забавно
 Когда-то в меня влюблен.
 Был скромный такой мальчишка,
 А нынче...
 Поди ж ты...
 Вот...
 Писатель...
 Известная шишка...
 Без просьбы уж к нам не придет".

 И мельник, как будто с победы,
 Лукаво прищурил глаз:
 "Ну, ладно! Прощай до обеда!
 Другое сдержу про запас".

 Я шел по дороге в Криушу
 И тростью сшибал зеленя.
 Ничто не пробилось мне в душу,
 Ничто не смутило меня.
 Струилися запахи сладко,
 И в мыслях был пьяный туман...
 Теперь бы с красивой солдаткой
 Завесть хорошо роман.

              *

 Но вот и Криуша...
 Три года
 Не зрел я знакомых крыш.
 Сиреневая погода
 Сиренью обрызгала тишь.
 Не слышно собачьего лая,
 Здесь нечего, видно, стеречь -
 У каждого хата гнилая,
 А в хате ухваты да печь.
 Гляжу, на крыльце у Прона
 Горластый мужицкий галдеж.
 Толкуют о новых законах,
 О ценах на скот и рожь.
 "Здорово, друзья!"
 "Э, охотник!
 Здорово, здорово!
 Садись!
 Послушай-ка ты, беззаботник,
 Про нашу крестьянскую жисть.
 Что нового в Питере слышно?
 С министрами, чай, ведь знаком?
 Недаром, едрит твою в дышло,
 Воспитан ты был кулаком.
 Но все ж мы тебя не порочим.
 Ты - свойский, мужицкий, наш,
 Бахвалишься славой не очень
 И сердце свое не продашь.
 Бывал ты к нам зорким и рьяным,
 Себя вынимал на испод...
 Скажи:
 Отойдут ли крестьянам
 Без выкупа пашни господ?
 Кричат нам,
 Что землю не троньте,
 Еще не настал, мол, миг.
 За что же тогда на фронте
 Мы губим себя и других?"

 И каждый с улыбкой угрюмой
 Смотрел мне в лицо и в глаза,
 А я, отягченный думой,
 Не мог ничего сказать.
 Дрожали, качались ступени,
 Но помню
 Под звон головы:
 "Скажи,
 Кто такое Ленин?"
 Я тихо ответил:
 "Он - вы".

              3

 На корточках ползали слухи,
 Судили, решали, шепча.
 И я от моей старухи
 Достаточно их получал.
 Однажды, вернувшись с тяги,
 Я лег подремать на диван.
 Разносчик болотной влаги,
 Меня прознобил туман.
 Трясло меня, как в лихорадке,
 Бросало то в холод, то в жар
 И в этом проклятом припадке
 Четыре я дня пролежал.

 Мой мельник с ума, знать, спятил.
 Поехал,
 Кого-то привез...
 Я видел лишь белое платье
 Да чей-то привздернутый нос.
 Потом, когда стало легче,
 Когда прекратилась трясь,
 На пятые сутки под вечер
 Простуда моя улеглась.
 Я встал.
 И лишь только пола
 Коснулся дрожащей ногой,
 Услышал я голос веселый:
 "А!
 Здравствуйте, мой дорогой!
 Давненько я вас не видала.
 Теперь из ребяческих лет
 Я важная дама стала,
 А вы - знаменитый поэт.
 . . . . . . . . . . . . . . . .

 Ну, сядем.
 Прошла лихорадка?
 Какой вы теперь не такой!
 Я даже вздохнула украдкой,
 Коснувшись до вас рукой.
 Да...
 Не вернуть, что было.
 Все годы бегут в водоем.
 Когда-то я очень любила
 Сидеть у калитки вдвоем.
 Мы вместе мечтали о славе...
 И вы угодили в прицел,
 Меня же про это заставил
 Забыть молодой офицер..."

              *

 Я слушал ее и невольно
 Оглядывал стройный лик.
 Хотелось сказать:
 "Довольно!
 Найдемте другой язык!"

 Но почему-то, не знаю,
 Смущенно сказал невпопад:
 "Да... Да...
 Я сейчас вспоминаю...
 Садитесь.
 Я очень рад.
 Я вам прочитаю немного
 Стихи
 Про кабацкую Русь...
 Отделано четко и строго.
 По чувству - цыганская грусть".
 "Сергей!
 Вы такой нехороший.
 Мне жалко,
 Обидно мне,
 Что пьяные ваши дебоши
 Известны по всей стране.
 Скажите:
 Что с вами случилось?"
 "Не знаю".
 "Кому же знать?"
 "Наверно, в осеннюю сырость
 Меня родила моя мать".
 "Шутник вы..."
 "Вы тоже, Анна".
 "Кого-нибудь любите?"
 "Нет".
 "Тогда еще более странно
 Губить себя с этих лет:
 Пред вами такая дорога..."
 Сгущалась, туманилась даль...
 Не знаю, зачем я трогал
 Перчатки ее и шаль.
 . . . . . . . . . . . . . . . .
 Луна хохотала, как клоун.
 И в сердце хоть прежнего нет,
 По-странному был я полон
 Наплывом шестнадцати лет.
 Расстались мы с ней на рассвете
 С загадкой движений и глаз...

 Есть что-то прекрасное в лете,
 А с летом прекрасное в нас.

              *

 Мой мельник...
 Ох, этот мельник!
 С ума меня сводит он.
 Устроил волынку, бездельник,
 И бегает как почтальон.
 Сегодня опять с запиской,
 Как будто бы кто-то влюблен:
 "Придите.
 Вы самый близкий.
 С любовью
                   Оглоблин Прон".
 Иду.
 Прихожу в Криушу.
 Оглоблин стоит у ворот
 И спьяну в печенки и в душу
 Костит обнищалый народ.
 "Эй, вы!
 Тараканье отродье!
 Все к Снегиной!..
 Р-раз и квас!
 Даешь, мол, твои угодья
 Без всякого выкупа с нас!"
 И тут же, меня завидя,
 Снижая сварливую прыть,
 Сказал в неподдельной обиде:
 "Крестьян еще нужно варить".
 "Зачем ты позвал меня, Проша?"
 "Конечно, ни жать, ни косить.
 Сейчас я достану лошадь
 И к Снегиной... вместе...
 Просить..."
 И вот запрягли нам клячу.
 В оглоблях мосластая шкеть -
 Таких отдают с придачей,
 Чтоб только самим не иметь.
 Мы ехали мелким шагом,
 И путь нас смешил и злил:
 В подъемах по всем оврагам
 Телегу мы сами везли.

 Приехали.
 Дом с мезонином
 Немного присел на фасад.
 Волнующе пахнет жасмином
 Плетневый его палисад.
 Слезаем.
 Подходим к террасе
 И, пыль отряхая с плеч,
 О чьем-то последнем часе
 Из горницы слышим речь:
 "Рыдай - не рыдай, - не помога...
 Теперь он холодный труп...
 Там кто-то стучит у порога.
 Припудрись...
 Пойду отопру..."

 Дебелая грустная дама
 Откинула добрый засов.
 И Прон мой ей брякнул прямо
 Про землю,
 Без всяких слов.
 "Отдай!.. -
 Повторял он глухо. -
 Не ноги ж тебе целовать!"

 Как будто без мысли и слуха
 Она принимала слова.
 Потом в разговорную очередь
 Спросила меня
 Сквозь жуть:
 "А вы, вероятно, к дочери?
 Присядьте...
 Сейчас доложу..."

 Теперь я отчетливо помню
 Тех дней роковое кольцо.
 Но было совсем не легко мне
 Увидеть ее лицо.
 Я понял -
 Случилось горе,
 И молча хотел помочь.
 "Убили... Убили Борю...
 Оставьте!
 Уйдите прочь!
 Вы - жалкий и низкий трусишка.
 Он умер...
 А вы вот здесь..."

 Нет, это уж было слишком.
 Не всякий рожден перенесть.
 Как язвы, стыдясь оплеухи,
 Я Прону ответил так:
 "Сегодня они не в духе...
 Поедем-ка, Прон, в кабак..."

              4

 Все лето провел я в охоте.
 Забыл ее имя и лик.
 Обиду мою
 На болоте
 Оплакал рыдальщик-кулик.

 Бедна наша родина кроткая
 В древесную цветень и сочь,
 И лето такое короткое,
 Как майская теплая ночь.
 Заря холодней и багровей.
 Туман припадает ниц.
 Уже в облетевшей дуброве
 Разносится звон синиц.
 Мой мельник вовсю улыбается,
 Какая-то веселость в нем.
 "Теперь мы, Сергуха, по зайцам
 За милую душу пальнем!"
 Я рад и охоте...
 Коль нечем
 Развеять тоску и сон.
 Сегодня ко мне под вечер,
 Как месяц, вкатился Прон.
 "Дружище!
 С великим счастьем!
 Настал ожидаемый час!
 Приветствую с новой властью!
 Теперь мы всех р-раз - и квас!
 Мы пашни берем и леса.
 В России теперь Советы
 И Ленин - старшой комиссар.
 Дружище!
 Вот это номер!
 Вот это почин так почин.
 Я с радости чуть не помер,
 А брат мой в штаны намочил.
 Едри ж твою в бабушку плюнуть!
 Гляди, голубарь, веселей!
 Я первый сейчас же коммуну
 Устрою в своем селе".

 У Прона был брат Лабутя,
 Мужик - что твой пятый туз:
 При всякой опасной минуте
 Хвальбишка и дьявольский трус.
 Таких вы, конечно, видали.
 Их рок болтовней наградил.
 Носил он две белых медали
 С японской войны на груди.
 И голосом хриплым и пьяным
 Тянул, заходя в кабак:
 "Прославленному под Ляояном
 Ссудите на четвертак..."
 Потом, насосавшись до дури,
 Взволнованно и горячо
 О сдавшемся Порт-Артуре
 Соседу слезил на плечо.
 "Голубчик! -
 Кричал он. -
 Петя!
 Мне больно... Не думай, что пьян.
 Отвагу мою на свете
 Лишь знает один Ляоян".

 Такие всегда на примете.
 Живут, не мозоля рук.
 И вот он, конечно, в Совете,
 Медали запрятал в сундук.
 Но со тою же важной осанкой,
 Как некий седой ветеран,
 Хрипел под сивушной банкой
 Про Нерчинск и Турухан:
 "Да, братец!
 Мы горе видали,
 Но нас не запугивал страх..."
 . . . . . . . . . . . . . . . .
 Медали, медали, медали
 Звенели в его словах.
 Он Прону вытягивал нервы,
 И Прон материл не судом.
 Но все ж тот поехал первый
 Описывать снегинский дом.

 В захвате всегда есть скорость:
 - Даешь! Разберем потом!
 Весь хутор забрали в волость
 С хозяйками и со скотом.

 А мельник...
 . . . . . . . . . . . . . . . .
 Мой старый мельник
 Хозяек привез к себе,
 Заставил меня, бездельник,
 В чужой ковыряться судьбе.
 И снова нахлынуло что-то...
 Тогда я вся ночь напролет
 Смотрел на скривленный заботой
 Красивый и чувственный рот.

 Я помню -
 Она говорила:
 "Простите... Была не права...
 Я мужа безумно любила.
 Как вспомню... болит голова...
 Но вас
 Оскорбила случайно...
 Жестокость была мой суд...
 Была в том печальная тайна,
 Что страстью преступной зовут.
 Конечно,
 До этой осени
 Я знала б счастливую быль...
 Потом бы меня вы бросили,
 Как выпитую бутыль...
 Поэтому было не надо...
 Ни встреч... ни вобще продолжать...
 Тем более с старыми взглядами
 Могла я обидеть мать".

 Но я перевел на другое,
 Уставясь в ее глаза,
 И тело ее тугое
 Немного качнулось назад.
 "Скажите,
 Вам больно, Анна,
 За ваш хуторской разор?"
 Но как-то печально и странно
 Она опустила свой взор.
 . . . . . . . . . . . . . . . .
 "Смотрите...
 Уже светает.
 Заря как пожар на снегу...
 Мне что-то напоминает...
 Но что?..
 Я понять не могу...
 Ах!.. Да...
 Это было в детстве...
 Другой... Не осенний рассвет...
 Мы с вами сидели вместе...
 Нам по шестнадцать лет..."

 Потом, оглядев меня нежно
 И лебедя выгнув рукой,
 Сказала как будто небрежно:
 "Ну, ладно...
 Пора на покой..."
 . . . . . . . . . . . . . . . .
 Под вечер они уехали.
 Куда?
 Я не знаю куда.
 В равнине, проложенной вехами,
 Дорогу найдешь без труда.

 Не помню тогдашних событий,
 Не знаю, что сделал Прон.
 Я быстро умчался в Питер
 Развеять тоску и сон.

              5

 Суровые, грозные годы!
 Но разве всего описать?
 Слыхали дворцовые своды
 Солдатскую крепкую "мать".

 Эх, удаль!
 Цветение в далях!
 Недаром чумазый сброд
 Играл по дворам на роялях
 Коровам тамбовский фокстрот.
 За хлеб, за овес, за картошку
 Мужик залучил граммофон, -
 Слюнявя козлиную ножку,
 Танго себе слушает он.
 Сжимая от прибыли руки,
 Ругаясь на всякий налог,
 Он мыслит до дури о штуке,
 Катающейся между ног.
 Шли годы
 Размашисто, пылко...
 Удел хлебороба гас.
 Немало попрело в бутылках
 "Керенок" и "ходей" у нас.
 Фефела! Кормилец! Касатик!
 Владелец землей и скотом,
 За пару измызганных "катек"
 Он даст себя выдрать кнутом.

 Ну, ладно.
 Довольно стонов!
 Не нужно насмешек и слов!
 Сегодня про участь Прона
 Мне мельник прислал письмо:
 "Сергуха! За милую душу!
 Привет тебе, братец! Привет!
 Ты что-то опять в Криушу
 Не кажешься целых шесть лет!
 Утешь!
 Соберись, на милость!
 Прижваривай по весне!
 У нас здесь такое случилось,
 Чего не расскажешь в письме.
 Теперь стал спокой в народе,
 И буря пришла в угомон.
 Узнай, что в двадцатом годе
 Расстрелян Оглоблин Прон.

 Расея...
 Дуровая зыкь она.
 Хошь верь, хошь не верь ушам -
 Однажды отряд Деникина
 Нагрянул на криушан.
 Вот тут и пошла потеха...
 С потехи такой - околеть.
 Со скрежетом и со смехом
 Гульнула казацкая плеть.
 Тогда вот и чикнули Проню,
 Лабутя ж в солому залез
 И вылез,
 Лишь только кони
 Казацкие скрылись в лес.
 Теперь он по пьяной морде
 Еще не устал голосить:
 "Мне нужно бы красный орден
 За храбрость мою носить".
 Совсем прокатились тучи...
 И хоть мы живем не в раю,
 Ты все ж приезжай, голубчик,
 Утешить судьбину мою..."

              *

 И вот я опять в дороге.
 Ночная июньская хмарь.
 Бегут говорливые дроги
 Ни шатко ни валко, как встарь.
 Дорога довольно хорошая,
 Равнинная тихая звень.
 Луна золотою порошею
 Осыпала даль деревень.
 Мелькают часовни, колодцы,
 Околицы и плетни.
 И сердце по-старому бьется,
 Как билось в далекие дни.

 Я снова на мельнице...
 Ельник
 Усыпан свечьми светляков.
 По-старому старый мельник
 Не может связать двух слов:
 "Голубчик! Вот радость! Сергуха!
 Озяб, чай? Поди, продрог?
 Да ставь ты скорее, старуха,
 На стол самовар и пирог.
 Сергунь! Золотой! Послушай!
 . . . . . . . . . . . . . . . .
 И ты уж старик по годам...
 Сейчас я за милую душу
 Подарок тебе передам".
 "Подарок?"
 "Нет...
 Просто письмишко.
 Да ты не спеши, голубок!
 Почти что два месяца с лишком
 Я с почты его приволок".

 Вскрываю... читаю... Конечно!
 Откуда же больше и ждать!
 И почерк такой беспечный,
 И лондонская печать.

 "Вы живы?.. Я очень рада...
 Я тоже, как вы, жива.
 Так часто мне снится ограда,
 Калитка и ваши слова.
 Теперь я от вас далеко...
 В России теперь апрель.
 И синею заволокой
 Покрыта береза и ель.
 Сейчас вот, когда бумаге
 Вверяю я грусть моих слов,
 Вы с мельником, может, на тяге
 Подслушиваете тетеревов.
 Я часто хожу на пристань
 И, то ли на радость, то ль в страх,
 Гляжу средь судов все пристальней
 На красный советский флаг.
 Теперь там достигли силы.
 Дорога моя ясна...
 Но вы мне по-прежнему милы,
 Как родина и как весна".
 . . . . . . . . . . . . . . . .

 Письмо как письмо.
 Беспричинно.
 Я в жисть бы таких не писал.

 По-прежнему с шубой овчинной
 Иду я на свой сеновал.
 Иду я разросшимся садом,
 Лицо задевает сирень.
 Так мил моим вспыхнувшим взглядам
 Погорбившийся плетень.
 Когда-то у той вон калитки
 Мне было шестнадцать лет.
 И девушка в белой накидке
 Сказала мне ласково: "Нет!"

 Далекие милые были!..
 Тот образ во мне не угас.

 Мы все в эти годы любили,
 Но, значит,
 Любили и нас.




Сборник Поэм