Афанасий Фет - Студент



     Посвящается С. П. X-о


                1

 Гляжу на вас я, умница моя,
 Как на своем болезненном вы ложе
 Откинулись, раздумие тая,
 А против вас, со сказочником схоже,
 И бормочу и вспоминаю я
 О временах, как был я молод тоже,
 Когда не так казалась жизнь пуста, -
 И просятся октавы на уста.

                2

 Я был студентом. Жили мы вдвоем
 С товарищем московским в антресоле
 Родителей его. Их старый дом
 Стоял близ сада, на Девичьем поле.
 Нас старики любили и во всём
 Предоставляли жить по нашей воле -
 Лишь наверху; когда ж сходили вниз,
 Быть скромными - таков наш был девиз.

                3

 Нельзя сказать, чтоб тяжкие грехи
 Нас удручали. Он долбил тетрадки
 Да Гегеля читал; а я стихи
 Кропал; стихи не выходили гладки.
 Но, боже мой, как много чепухи
 Болтали мы; как нам казались сладки
 Поэты, нас затронувшие, все:
 И Лермонтов, и Байрон, и Мюссе.

                4

 И был ли я рассеян от природы,
 Или застенчив, не могу сказать,
 Но к женщинам не льнул я в эти годы,
 Его ж и Гегель сам не мог унять;
 Чуть женщины лишь не совсем уроды, -
 Глядишь, влюблен, уже влюблен опять.
 На лекции идем - бранюсь я вволю,
 А он вприпрыжку по пустому полю.

                5

 По праздникам езжали к старикам
 Различные почтительные лица
 Из сослуживцев старых и их дам,
 Бывала также томная девица
 Из институтских - по ее словам,
 Был Ламартин всех ярче, как денница, -
 Две девочки - и ту, что побледней,
 Звала хозяйка крестницей своей.

                6

 Свершали годы свой обычный круг,
 Гамлет-Мочалов сотрясал нас бурно,
 На фортепьянах игрывал мой друг,
 Певала Лиза - и подчас недурно -
 И уходила под вечер. - Но вдруг
 Судьбы встряхнулась роковая урна.
 "Вы слышали? А я от них самих.
 Ведь к Лизаньке присватался жених!

                7

 Не говорят худого про него.
 С имением, хоть небольшого чину;
 У генерала служит своего,
 Ведет себя как должно дворянину:
 Ни гадких карт, ни прочего чего.
 Серебряную подарю корзину
 Я ей свою большую. - Что ж мне дать?
 Я крестная, а не родная мать".

                8

 Жених! жених! Коляска под крыльцом.
 Отец и дочка входят с офицером. -
 Не вышел ростом, не красив лицом,
 Но мог бы быть товарищам примером:
 Весь раздушон, хохол торчит вихром,
 Торчат усы изысканным манером,
 И воротник как жар, и белый кант,
 И сахара белее аксельбант.

                9

 "Вот, Лизанька, бог дал и женишка!
 А вы ее, мой милый, берегите:
 Ребенок ведь! Немножечко дика,
 Неопытна, - на нас уж не взыщите".
 А мне ее отец:"Вы старика
 Утешьте, вы и ей не откажите:
 Мы с Лизою решились вас просить
 С крестовым братом шаферами быть.

                10

 Ты, Лизанька, уж попроси сама,
 Вы, кажется, друг другу не чужие,
 Старинной дружбой связаны дома,
 А с крестным братом даже и родные".
 - "Я вас прошу". - "Ах, боже, дела тьма.
 Пора и дальше, люди молодые,
 И к тетушке мне нужно вас завесть. -
 Так по рукам?" - "Благодарю за честь".

                11

 Горит огнями весь иконостас
 Хрустальное блестит паникадило,
 И дьякона за хором слышен бас...
 Она стоит и веки опустила,
 Но так бледна, что поражает глаз;
 Испугана ль она, иль загрустила?
 Мы стали цепью все, чтобы народ
 На наших дам не налезал вперед.

                12

 "Где ж мой платок? - старик воскликнул наш. -
 Дай мне хоть свой; отдам тебе на бале.
 Что возишься! Да скоро ли подашь?
 Ну, дайте вы, хоть вы бы отыскали".
 - "Да не найду". - "Вот завели cache-cache!"
 - "И у меня! И у меня украли!"
 - "Обчистили? Народец-то каков!"
 Вся наша цепь без носовых платков.

                13

 Стою да мельком на нее взгляну.
 Знать, от свечей ей томно - от угара.
 И жалко-жалко мне ее одну,
 Но жалко тож индейского фуляра. -
 "А не такую бы ему жену, -
 Пожалуй, что она ему не пара".
 Вот повели их кругом наконец,
 И я топчусь, держа над ней венец.

                14

 Всё кончено. Пустеет божий храм. -
 Подробностей уж не припомню дале,
 Но помню, что с товарищем я там,
 У них в дому, на свадебном их бале.
 Стою в гостиной полусветлой сам,
 А музыка гремит и танцы в зале.
 Не знаю, что сказать, а предо мной
 Давнишняя подруга молодой.

                15

 "Пойдемте вальс! Вы не хотите? Нет?
 Но вы должны, - ведь я вознегодую...
 Вы сердитесь за давешний ответ?"
 - "Я не сержусь; я просто не танцую".
 - "Ну, дайте ж руку! ссориться не след.
 Та к сердцу ближе. Руку ту - другую".
 И без перчатки стала хлопотать,
 Чтобы с моей руки перчатку снять.

                16

 Но тут товарищ мой влетает в дверь:
 "Вот где они! Куда запропастились!
 Вас кавалер, как разъяренный зверь,
 Повсюду ищет. - Вы б поторопились.
 Да ты-то что? Не кисни хоть теперь,
 Ступай за мной; там словно взбеленились".
 - "Нет, уж уволь. Тебе оно под стать,
 Ты по полю давно привык плясать".

                17

 Вот грянула мазурка. - Я гляжу,
 Как королева средневековая,
 Вся в бархате, туда, где я сижу,
 Сама идет поспешно молодая
 И говорит: "Пойдемте, я прошу
 Вас на мазурку". Голову склоняя,
 Я подал руку. Входим, - стульев шум,
 И музыка гремит свое рум-рум.

                18

 "Вы, кажется, не в духе?" - "Я? Ничуть,
 Напротив, я повеселиться рада
 В последний раз. - И молодая грудь
 Дохнула жарко. - Мне движенья надо:
 Без устали помчимся! отдохнуть
 Успею после, там, в гортани ада".
 - "Да что вы говорите?"-"Верьте мне,
 Я не в бреду и я в своем уме.

                19

 А хоть в бреду, безгрешен этот бред!
 Несчастию не я теперь виною,
 И говорить о нем уже не след, -
 Умру и тайны этой не открою.
 Тут маменька виновница всех бед:
 Распорядиться ей хотелось мною.
 Я поддалась, всю жизнь свою сгубя. -
 Я влюблена давно!" - "В кого?"-"В тебя!"

                20

 И мы неслись под пламенные звуки,
 И - боже мой - как дивно хороша
 Она была! и крепко наши руки
 Сжимались, - и навстречу к ней душа
 Моя неслась в томленьи новой муки.
 "И я тебя люблю! - едва дыша,
 Я повторял. - Что нам людская злоба!
 Взгляни в глаза мне; твой, - я твой до гроба!"

                21

 Что было дальше, трудно говорить
 И совестно. Пришлось нам поневоле
 С товарищем усерднее ходить
 В дом, где бывали редко мы дотоле.
 Тот всё вином старался угостить;
 Пьешь, и душа сжимается от боли,
 Да к всенощной спешишь, чтоб как-нибудь
 Хоть издали разок еще взглянуть.

                22

 О сладкий, нам знакомый шорох платья
 Любимой женщины, о, как ты мил!
 Где б мог ему подобие прибрать я
 Из радостей земных? Весь сердца пыл
 К нему летит, раскинувши объятья,
 Я в нем расцвет какой-то находил.
 Но в двадцать лет - как несказанно дорог
 Красноречивый, легкий этот шорох!

                23

 Любить всегда отрадно, но писать -
 Такая страсть у любящих к чему же?
 Ведь это прямо дело выдавать,
 И ничего не выдумаешь хуже.
 Казалось бы, ну как не помышлять
 О брате, об отце или о муже?
 В затмении влюбленные умы -
 И ревностно писали тоже мы.

                24

 Я помню живо: в самый Новый год
 Она мне пишет:"Я одна скучаю.
 Муж едет в клуб; я выйду у ворот,
 Одетая крестьянкою, и к чаю
 Приду к тебе. Коль спросит ваш народ,
 Вели сказать, что из родного краю
 Зашла к тебе кормилицына дочь.
 Укутаюсь - и не заметят в ночь".

                25

 С товарищем переглянулись мы.
 Хотя не очень прытки были сами,
 Но видим ясно: этой кутерьмы
 И бабушка не разведет бобами.
 Практические подлинно умы!
 Нашли исход: рядиться мужиками!
 Голубушка! Я звать ее не мог:
 Я не себя - ее я поберег.

                26

 А время шло. Кто любит так, не знает,
 Чего он ждет, чем мысль его кипит.
 Спросите вы у дома, что пылает:
 Чего он ждет? Не ждет он, а горит,
 И темный дым весь искрами мелькает
 Над ним, а он весь пышет и стоит.
 Надолго ли огни и искры эти?
 Надолго ли? - Надолго ль всё на свете?

                27

 Однажды мы сидели наверху
 С товарищем, витая в думах нежных.
 Вдруг горничная. - Весь платок в снегу,
 Лицо у ней бледнее хлопьев снежных.
 "Да что ты?" - "Всё пропало! Быть греху;
 Все письма отыскал он в нотах прежних,
 Да как пошел, - в столах, в шкапах, в трюмо
 И в туфлях даже, глядь, - сидит письмо.

                28

 Под крик его и гам тут горьких слез
 Из девичьей я слышала немало.
 Не треснул ли ее проклятый пес!
 Он сам ушел. В испуге написала
 Вам тут она. - Не помню, как донес
 Меня господь. Ответ я обещала.
 Прочтите же; а я пока пойду
 И за калиткой стану - подожду".

                29

 Читаю: "Всё проведал этот зверь.
 С тобою он стреляться, верно, станет;
 И если ты убьешь его теперь -
 Тогда, тогда и счастие настанет.
 Я верую, ты тоже сердцем верь,
 Оно меня, я знаю, не обманет.
 Я убегу в деревню за тобой,
 И там твоею стану я женой.

                30

 А послезавтра в восемь приходи
 На монастырь и стань там у забора
 И на калитку с улицы гляди -
 Хоть на часок уйду из-под надзора, -
 Стой там в тени и терпеливо жди.
 Как восемь станет бить, приду я скоро.
 Недаром злые видела я сны!
 Но верь ты мне, мы будем спасены".

                31

 Без опыта, без денег и без сил,
 У чьей груди я мог искать спасенья?
 Серебряный я кубок свой схватил,
 Что подарила мать мне в день рожденья,
 И пенковую трубку, что хранил
 В чехле, как редкость, полную значенья,
 Был и бинокль туда же приобщен
 И с репетиром золотой Нортон.

                32

 Тебе в могилу тихую привет,
 Мой старый друг, я, старец, посылаю.
 Ты был у нас деканом много лет,
 К тебе, бывало, еду и читаю
 Я грешные стихи, пускаясь в свет,
 И за полночь мы за стаканом чаю
 Сидим, вникаем в римского певца...
 Тебя любил и чтил я как отца!

                33

 Зачем всю дрянь к наставнику я вез?
 Но лишь вошел, он крикнул мне: "Что с вами?"
 Я объяснил как мог, повеся нос,
 И вдруг, как мальчик, залился слезами.
 Меня он обнял и почти донес
 До кресла. Сам он с влажными глазами
 И с кроткой речью, полною любви,
 Стал унимать рыдания мои.

                34

 "Спасти ее!" - я только мог твердить.
 "Спасти-то нужно вас, - расстроить эту
 Безумную попытку. Заложить
 Немедленно я прикажу карету...
 Инспектора вас в карцер посадить
 Я попрошу на месяц по секрету.
 Когда своей не жаль вам головы,
 То хоть ее-то не губите вы".

                35

 Давно стою, волнуясь, на часах,
 И смотрит ярко месяц с тверди синей,
 Спит монастырский двор в его лучах,
 С церковных крыш блестит колючий иней.
 Удастся ли ей вырваться-то? Ах!
 И олуха такого быть рабыней!
 На колокольне ровно восемь бьет;
 Вот заскрипел слегка снежок... Идет!

                36

 Откинула покров она с чела,
 И месяц светом лик ей обдал чистый.
 Уже моих колен ее пола
 Касается своей волной пушистой,
 И на плечо ко мне она легла,
 И разом круг объял меня душистый:
 И молодость, и дрожь, и красота,
 И в поцелуе замерли уста.

                37

 И я ворвался в этот мир цветов,
 Волшебный мир живых благоуханий,
 Горячих слез и уст, речей без слов,
 Мир счастия и пылких упований,
 Где как во сне таинственный покров
 От нас скрывает всю юдоль терзаний.
 Нельзя душой и блекнуть и цвести, -
 Я в этот миг не мог сказать "прости".

                38

 А вам не жаль? Чего? - спросить бы надо:
 Что был я глуп, или что стал умней?
 Какая же за это мне награда?
 Бывало, точно, и не спишь ночей,
 Но сладок был и самый кубок яда;
 Зато теперь чем дальше, тем горчей:
 Всё те же рельсы и машина та же,
 И мчит тебя, как чемодан в багаже.

                39

 Дня через два хозяйка за столом
 Вдруг говорит: "А наши молодые
 Уехали - и старики вдвоем
 Остались. Он сказал, что там большие
 В деревне хлопоты у них. Кругом
 Падеж скота, и есть дела другие.
 А вы чем сыты, молодой народ,
 Что капельки вы не берете в рот?"

                40

 Затем, - затем настал конец. А вы
 Простите, если сказка надоела.
 Я скоро сам уехал из Москвы,
 И мне писали: Лиза овдовела.
 Поздней искал я милостей вдовы,
 Но свидеться она не захотела.
 Болтали - там... какой-то генерал...
 А может быть, кто говорил - соврал.




Сборник Поэм