Генрих Гейне - Вицли-Пуцли



       Прелюдия

 Вот она, Америка!
 Вот он, вот он, Новый Свет!
 Не теперешний, что начал
 Увядать в европеизме.

 Вот он, Новый Свет, в том виде,
 Как он только что Колумбом
 Извлечён из океана!
 Влажной свежестью он дышит…

 Весь осыпан и обрызган
 Словно жемчугом — и ярко
 Разгорается под солнцем.
 Сколько в нём здоровья, силы!

 Не кладби?ще романтизма
 Этот свет, не куча хлама,
 Крытых плесенью симво?лов,
 Париков окаменелых.

 На его здоровой почве
 Всё здоровые деревья:
 Ни в одном нет байронизма,
 Ни в одном — спинной сухотки.

 На ветвях сидят, качаясь,
 Птицы в ярких, пёстрых перьях;
 Как в очках, глаза их блещут
 В круглых чёрных ободочках.

 Важно длинный клюв насупив,
 На меня всё молча смотрят;
 Но всмотревшись, начинают
 Тараторить, как торговки.

 Что кричат, не понимаю,
 Хоть не хуже Соломона,
 Мужа тысячи красавиц,
 Я язы?ки птичьи знаю.

 Соломон же, как известно,
 Знал все птичьи диалекты —
 И не только все живые,
 Но и вымершие даже.

 Здесь, на новой почве, новы
 И цветы и ароматы.
 Ароматы эти страстно
 Раздражают обонянье…

 Нежат, тешат и щекотят…
 И мой нос в недоуменьи
 Трудным мучится вопросом:
 Где духи такие нюхал?

 Может быть, на Риджент-стрите,
 На груди у знойно-жёлтой,
 Гибкой, стройной той яванки,
 Что всегда цветы жевала?

 Или, может, в Роттердаме,
 Близко статуи Эразма,
 В белой вафельной лавчонке,
 За таинственной гардиной?

 Но пока в таком смущеньи
 Новый Свет я созерцаю,
 Сам я, кажется, внушаю
 Вдвое большее смущенье.

 Увидав мою фигуру,
 В куст шмыгнула обезьяна
 И, крестясь, кричит в испуге:
 «Призрак! призрак старосветский!»

 Обезьяна! не пугайся!
 Я не призрак, не виденье —
 Жизнь в моих струится жилах;
 Верь, я сын вернейший жизни!

 Но я долго был в сношеньях
 С мертвецами — и усвоил
 От покойников манеры
 И их тайные причуды.

 Годы юности цветуще
 Проводил я в Венусберге,
 Да в Кифгейзере, и в разных
 Катакомбах романтизма.

 Не пугайся, обезьяна!
 Я люблю тебя… Я вижу
 На твоей блестящей, голой,
 Гладкой заднице три цвета:

 Чёрный, красный, золотистый!
 Эти три любезных цвета
 Мне родные, — и я с грустью
 Вспомнил знамя Барбароссы.


            1

 Он ходил в венке лавровом,
 В золотых блестящих шпорах,
 А героем всё же не был, —
 Да плохой он был и рыцарь.

 Был разбойничьей он шайки
 Атаманом, — в книгу славы
 Кулаком вписал он наглым
 Имя наглое Кортеса.

 Он под именем Колумба
 Расписался в ней, — и каждый
 Школьник нынче вместе учит
 Наизусть два эти имя.

 За Колумбом Христофором
 И Кортеса Фердинанда
 Он зовёт великим мужем
 В новосветном пантеоне.

 О, игра судьбы лукавой!
 Вместе с именем героя
 Слито имя прощалыги
 У людей в воспоминаньи.

 Уж не лучше ли безвестно
 Кануть в вечное забвенье,
 Чем влачить с собой в соседстве
 В даль веков такое имя?

 Христофор Колумб родился
 Быть героем. Он как солнце
 Светел был великим духом;
 Да и щедр он был как солнце.

 Были люди, что и прежде
 Нам давали много; он же
 Подарил нас целым светом,
 Что Америкою назван.

 Он не мог людей избавить
 Из глухой земной темницы;
 Но темницу им раздвинул
 И длиннее цепь им сделал.

 И его чтут свято люди,
 Изнывавшие от скуки
 И в Европе, и в пределах
 Африканских и азийских.

 Лишь один из всех героев
 Подарил нам нечто больше,
 Чем Колумб, и нечто лучше.
 Это тот, что дал нам бога.

 Мать его Иохабетой,
 А отца Амрамом звали;
 Самого же — Моисеем.
 Он-то мой герой любимый!

 Но Пегас мой слишком долго
 Застоялся пред Колумбом;
 А сегодня я в герои
 Взял себе как раз Кортеса.

 Поднимайся, конь летучий!
 И меня на пестрых крыльях
 В Новый Свет неси, в тот чудный
 Край, что Мексикой зовётся!

 В тот дворец меня неси ты,
 Где державный Монтесума
 Дал гостям своим испанцам
 Так радушно помещенье!

 И не только кров и пищу
 В самом щедром изобильи,
 Но и множество подарков
 Получили проходимцы.

 Кучи редкостных изделий,
 Золотых, массивных, ценных,
 В ярком свете выставляли
 Благодушие монарха.

 Он, слепой язычник, чуждый
 Просвещения Европы,
 Ещё верил в честность, в верность,
 В святость прав гостеприимства.

 Снизошёл он и на просьбу
 Удостоить посещеньем
 Пир, что в честь ему испанцы
 Дать в дворце своем хотели.

 Простодушен и доверчив,
 Царь с придворной свитой прибыл
 На испанскую квартиру —
 И концертом встречен трубным.

 Как торжественная пьеса
 Называлась, я не знаю…
 Может, «Верностью испанской»!
 Но Кортес был автор пьесы.

 Дал сигнал он — и мгновенно
 Монтесуму окружили
 И, связавши, удержали
 У себя, как аманата.

 Тут и умер он. Тогда-то
 Прорвалися все заплоты,
 Что от гнева мексиканцев
 Дерзких выходцев спасали.

 Страшно буря разразилась!
 Словно бешеное море,
 Лезли с воем ближе, ближе
 Волны гневного народа.

 Храбро гости отбивали
 Каждый штурм. Но с каждым утром
 Начинался новый приступ, —
 И испанцы утомились.

 Как не стало Монтесумы,
 Истощились и припасы.
 Сократилися закуски —
 И повытянулись лица.

 Отощавшие испанцы
 Друг на друга лишь смотрели,
 Да, вздыхая, вспоминали
 Христианскую отчизну,

 Где их сердцу всё родное:
 И гуденье колоколен,
 И шипенье на жаровне
 Смачной оллеа-потриды…

 Под распаренным горошком
 Все наложены колбаски
 С чесноком и соблазняют
 Аппетитно-сладким паром.

 Вождь созвал совет военный, —
 И решили отступленье:
 Завтра, самым ранним утром,
 Выйдет и?з городу войско.

 Без труда оно вступило
 В город, хитростью Кортеса;
 Но в обратный путь грозили
 Роковые затрудненья.

 Город Мексико построен
 Весь на острове, и гордо
 Среди озера большого
 Поднимается, как крепость,

 Сообщаясь с берегами
 На плотах лишь, да на лодках,
 Иль по гатям, да мостами
 На громадных чёрных сваях.

 Ещё солнце не всходило,
 Как пустились в путь испанцы;
 Барабан не бил тревоги,
 Не трубил трубач похода.

 Сладкий сон своих хозяев
 На рассвете потревожить
 Не хотелось им. (Сто тысяч
 Было в Мексико индейцев.)

 Но испанцы собралися
 Уходить, не расплатившись, —
 И гораздо раньше встали
 В это утро мексиканцы.

 На мостах, плотах и гатях
 Собрались они и ждали,
 Чтоб гостям на расставаньи
 Поднести прощальный кубок.

 На мостах, плотах и гатях
 Завязалася пирушка!
 Кровь лилась рекой багровой,
 И борьба на смерть кипела.

 С грудью грудь они боролись —
 И оттискивались ясно
 На груди индейцев голой
 Арабески лат испанских.

 То-то было рубки, давки!
 И отчаянная свалка
 Страшно-медленно клубилась
 Вдоль мостов, плотов и гатей.

 Мексиканцы дико пели
 И визжали, а испанцы
 Бились молча, покупая
 Каждый шаг свой свежей кровью.

 В тесноте и давке мало
 Было проку от военных
 Европейских ухищрений:
 От коней, от лат и пушек.

 Да к тому ж иной испанец
 Много золота награбил
 И трудненько подвигался
 Со своей греховной ношей.

 Из-за адского металла
 Очень многим приходилось
 Погубить не только душу,
 Но и тело вместе с нею.

 Той порою челноками
 Сплошь всё озеро покрылось.
 С челноков летели стрелы
 На мосты, плоты и гати.

 Попадали в суматохе
 И в своих они, конечно;
 Но немало положили
 И изящнейших гидальго.

 На одном мосту свалился
 Дон Гастон, державший знамя
 Со святым изображеньем
 Богородицы Марии.

 Даже в этот образ стрелы
 Мексиканцев попадали:
 Шесть блестящих стрел воткнулись
 Прямо в сердце — и остались,

 Как мечи те золотые,
 Что в великий пост пронзают
 Грудь у Mater Dolorosa
 На процессиях церковных.

 Дон Гастон, прощаясь с жизнью,
 Знамя передал Гонсальву;
 Но и тот, стрелой сражённый,
 Мёртвый наземь покатился.

 Сам Кортес, сам полководец,
 Знамя взял - и нёс высоко
 Над конём весь день, до ночи,
 До конца упорной битвы.

 В битве с лишком полтораста
 В этот день легло испанцев;
 С лишком восемьдесят взяли
 В плен живыми мексиканцы.

 Много раненых смертельно
 После умерло. Средь боя
 Лошадей двенадцать было
 Иль убито, или взято.

 Только к ночи рать Кортеса
 Добралась до твёрдой почвы,
 Где лишь несколько плакучих
 Ив росло, к воде склоняясь.


            2

 За кровавым днём сраженья
 Наступила ночь триумфа.
 Сотни тысяч ярких плошек
 Всюду в Мексико пылают.

 В свете сотен тысяч плошек
 И в огне костров смолистых
 Как в дневном стоят сияньи
 Все дома, дворцы и храмы… —

 И кумирня Вицли-Пуцли,
 Что своей кирпично-красной
 Массой так напоминает
 Колоссальные строенья

 Ассириян, вавилонян
 И египтян, как их видим
 Мы в изящнейших рисунках
 Генри Мартина, британца.

 Те ж громадные террасы,
 По которым кверху, книзу,
 Вдоль и вширь свободно ходит
 Много тысяч мексиканцев.

 На ступенях всюду группы
 Диких воинов пируют,
 В опьяненьи от победы
 И от пальмового сока.

 К кровле храма эти всходы
 Поднимаются зигзагом,
 К окружённой балюстрадой
 И громаднейшей платформе.

 Там на жертвеннике-троне
 Восседает сам великий
 Вицли-Пуцли, кровожадный
 Бог войны. Он страшно-злобен;

 Но наружность так затейна
 И так вычурно-забавна,
 Что при тайном содроганьи
 Смех невольно возбуждает.

 Замечаешь в нём, вглядевшись,
 Будто родственное что-то
 С Бледной базельскою Смертью
 И с брюссельским Манкен-Писсом.

 Справа все стоят миряне;
 Все попы стоят налево.
 В ризы из узорных перьев
 Облачилось духовенство.

 А на мраморных ступеньках
 Алтаря сидит столетний,
 Безволосый, безбородый
 Человечек в красной куртке.

 Это жрец главнейший. Точит
 Он ножи свои; с усмешкой
 Точит их — и всё порою
 Смотрит искоса на бога.

 И как будто понимая
 Эти взгляды, Вицли-Пуцли
 И ресницами моргает,
 И сжимает даже губы.

 Тут же жмутся на ступеньках
 Храмовые музыканты
 С барабанами, с рогами.
 Треск и стон стоит ужасный!

 Треск и стон стоит ужасный!
 Вот и певчие запели
 Мексиканское «Те Deum».
 Ну, точь-в-точь мяучат кошки!

 Да, точь-в-точь мяучат кошки,
 Но из крупной той породы,
 Что людей хватают вместо
 Крыс — и тиграми зовутся!

 И лишь только эти звуки
 Донесёт на берег ветер,
 У испанцев, там приставших,
 Заскребут на сердце кошки.

 Там, под ивами, уныло
 Всё стоят они и смотрят…
 Смотрят пристально на город,
 Отражающий на тёмной

 Влаге озера, как будто
 Им назло, огни триумфа.
 Все стоят как бы в партере
 Колоссального театра.

 Кровля ж храма Вицли-Пуцли
 Вся сияет, словно сцена.
 Там играют в честь победы
 Нынче пьесу под заглавьем:

 «Человеческая жертва».
 Содержанье очень древне, —
 И не так ужасно в нашей
 Христианской обработке,

 Где вкушаем вместо крови
 Мы вино, а вместо тела
 Лишь безвредную лепёшку
 Из муки обыкновенной.

 Но не то у этих диких!
 Шутка их грозна, серьёзна:
 Телом будет — точно тело,
 Кровью будет — кровь людская.

 И на этот раз обилье
 Христианской чистой крови,
 Не мешавшейся издавна
 С кровью мавров иль евреев!

 Веселися, Вицли-Пуцли!
 Вдоволь есть испанской крови!
 Тёплым паром этой крови
 Ты потешишь обонянье.

 Нынче восемьдесят с лишком
 Пред тобой врагов заколют;
 Будет славное жаркое
 У жрецов твоих на ужин.

 Ведь жрецы такие ж люди,
 И должны, как все, питаться,
 И, конечно, жить не могут
 Только запахом, как боги.

 Чу! вот в смертные литавры
 Бьют! вот громко рог рокочет!
 Это знак, что уж восходят
 К кровле жертвы на закланье.

 Да, позорно обнажённых,
 Пленных тащат и волочат
 По ступеням, — закрутили
 За спиной им крепко руки.

 Перед ликом Вицли-Пуцли
 Силой ставят на колени
 И к потешной пляске нудят
 Их кровавым истязаньем.

 От ужасных мук испанцы
 Так кричат и стонут громко,
 Что за воплями их глохнет
 Каннибальский гам и грохот.

 Жутко публике! Кортесу
 И его дружине слышны
 Эти вопли. Все в тех воплях
 Голоса друзей узнали.

 И на ярко освещённой
 Сцене всё им ясно видно —
 И фигуры, и движенья,
 Видно нож, и кровь им видно.

 Тут испанцы сняли шлемы,
 Опустились на колени,
 Стали петь псалом надгробный,
 Стали петь и «De profundis».

 Среди тех, что умирали,
 Был Раймондо де Мендоса,
 Сын прекрасной аббатиссы,
 Молодой любви Кортеса.

 Как у юноши на шее
 Медальон с её портретом
 Увидал Кортес — слезами
 У него глаза затмило.

 Но он вытер эти слёзы
 Жесткой кожаной перчаткой,
 Глубоко вздохнул — и начал
 Петь с другими: «Miserere!»


            3

 Всё бледней мерцают звёзды,
 И над озером туманы
 Поднялись как привиденья,
 Волоча свой белый саван.

 Пир погас, огни потухли;
 И попы и прихожане
 Разлеглись на кровле храма
 И храпят на лужах крови.

 Нету сна лишь красной куртке.
 При огне последней лампы
 С сладострастно-злобным визгом
 Жрец лепечет истукану:

 «Вицли-Пуцли! Пуцли-Вицли!
 Мой божочек Вицли-Пуцли!
 Позабавился ты нынче
 И понюхал ароматов.

 Недурна ведь кровь испанцев?
 Как дымилась аппетитно!
 А твой лакомый носишка
 Так и лоснился довольством!

 Завтра мы коней заколем,
 Благородно-ржущих чудищ.
 Духи ветра их родили,
 Любодействуя с моржами.

 Будь умён — и я зарежу
 Для тебя обоих внуков,
 Мальчуганов с сладкой кровью,
 Услаждающих мне старость.

 Только будь умён — и больше,
 Больше дай побед нам новых!
 Дай побед нам, мой божочек!
 Пуцли-Вицли! Вицли-Пуцли!

 Истреби врагов ты наших,
 Этих выходцев, приплывших
 К нам из дальних и доныне
 Не открытых стран заморских!

 Что им дома не жилося?
 Голод гнал иль преступленье?
 Правду молвит поговорка:
 От добра добра не ищут!

 Что им нужно? Набивают
 Нашим золотом карманы
 И хотят, чтоб нам блаженство
 Где-то на? небе досталось.

 Нам сперва казалось — это
 Существа породы высшей,
 Дети солнца; им, бессмертным,
 Гром и молния подвластны.

 Но они такие ж люди,
 Так же смертны! Нынче ночью
 Я ножом своим изведал
 Человечность их и смертность.

 Те же люди! и не лучше
 Нашей братьи. А иные
 Есть и гаже обезьяны:
 Обросла вся рожа шерстью.

 Говорят, в штанах запрятан
 У иных и хвост такой же.
 Если ты не обезьяна,
 И штанов тебе не нужно!

 Да и нравственно-то гадки!
 Ничего им нет святого:
 Слышал я, что пожирают
 И своих богов-то даже.

 Истреби ты этих гнусных
 Нечестивцев, богоедов!
 Дай побед нам, Вицли-Пуцли!
 Вицли-Пуцли! Пуцли-Вицли!»

 И в ответ жрецу раздался
 Голос бога, грустный, хриплый
 И глухой, как ветер ночи,
 Речь ведущий с камышами:

 «Жрец ты мой! мясник кровавый!
 Резал ты народу много.
 Наточи теперь свой ножик,
 Распори себе ты брюхо!

 Из распоротого брюха
 Упрыгнёт душа — поскачет
 По каменьям, пням и кочкам
 На лягушечью трясину.

 Там сидит царица жаба,
 Тётка мне. Она промолвит:
 „Здравствуй, душенька! Здоров ли
 Мой племянничек любезный?

 Как-то он в сияньи солнца
 Вицли-пуцельствует нынче?
 Всё ль отмахивает счастье
 От него и мух и думы?

 Иль в железных, чёрных лапах,
 Омочённых в яд ехидны,
 Он сидит у Кацлагары,
 Злой богини бед и горя?“

 Отвечай, душа без тела:
 „Шлёт поклон свой Вицли-Пуцли
 И от всей души желает,
 Чтоб тебе, проклятой, лопнуть!

 Ты войну ему внушила,
 И совет твой стал бедою.
 Наступает исполненье
 Горьких древних предсказаний,

 Что погибель будет царству
 От пришельцев с бородами;
 Что с Востока принесут их
 Деревянные к нам птицы.

 Есть и старое присловье:
 Бабья воля — божья воля!
 Божья воля крепче вдвое,
 Если баба — матерь божья.

 А она мне и враждебна,
 Гордая царица неба,
 Непорочная девица,
 Чудотворка, чародейка.

 Под её щитом испанцы
 Победят нас, — и погибну
 Я, из всех богов жалчайший,
 С бедной Мексикою вместе“.

 Как исполнишь порученье,
 Пусть душа твоя в трясину
 Заползёт — и спит спокойно,
 Чтоб моих не видеть бедствий.

 Этот храм падёт, а сам я
 Погребусь в огне и дыме
 И в развалинах, — и больше
 Никому меня не видеть.

 Но я буду жив: мы, боги,
 Долголетней попугаев;
 Как они же, мы линяем
 И меняем только перья.

 В край врагов моих, известный
 Под названием Европы,
 Я уйду. Мне там открыта
 Будет новая карьера.

 Превращусь из бога в чёрта,
 Адским пугалом там стану
 И, как злейший враг, с врагами
 Поступать начну жестоко.

 Стану их терзать и мучить
 И пугать толпой видений;
 Предвкушенье ада, серу,
 Всюду нос их будет чуять.

 Мудрецов их, дураков их
 Соблазнять начну я; стану
 Щекотить их добродетель,
 Чтоб она как … смеялась.

 Да, я буду чёртом, чёртом!
 И сведу теснее дружбу
 С Астаротом, Вельзевулом,
 Сатаной и Велиалом.

 И с тобой сойдусь я, Лили,
 Мать греха, змея-ползунья!
 Ты изящному искусству
 Лжи и зла меня научишь

 Милой Мексики не в силах
 Я спасти от разрушенья;
 Но отмщу ужасной местью
 Я за Мексику родную!»

 Перевод М. Л. Михайлов




Сборник Поэм