Гомер - Одиссея



        Песнь X. Вечер тридцать третьего дня

	Скоро на остров Эолию прибыли мы; обитает
	Гиппотов сын там, Эол благородный, богами любимый.
	Остров плавучий его неприступною медной стеною
	Весь обнесен; берега ж подымаются гладким утесом.
[5]     Там от супруги двенадцать детей родилося Эолу,
	Шесть дочерей светлоликих и шесть сыновей многосильных.
	Вырастив их, сыновьям дочерей он в супружество отдал.
	Днем с благородным отцом и заботливой матерью вместе
	Все за трапезой, уставленной яствами, сладко пируют
[10]    В зале они, благовонной от запаха пищи и пеньем
	Флейт оглашаемой; ночью же, каждый с своею супругой,
	Спят на резных, дорогими коврами покрытых кроватях.
	В град их прибывши, мы в дом их богатый вступили; там целый
	Месяц Эол угощал нас радушно и с жадностью слушал
[15]    Повесть о Трое, о битвах аргивян, о их возвращенье;
	Все любопытный заставил меня рассказать по порядку.
	Но напоследок, когда обратился я, в путь изготовясь,
	С просьбой к нему отпустить нас, на то согласясь благосклонно,
	Дал он мне сшитый из кожи быка девятигодового
[20]    Мех с заключенными в нем буреносными ветрами; был он
	Их господином, по воле Крониона Дия, и всех их
	Мог возбуждать иль обуздывать, как приходило желанье.
	Мех на просторном моем корабле он серебряной нитью
	Туго стянул, чтоб ни малого быть не могло дуновенья
[25]    Ветров; Зефиру лишь дал повеленье дыханьем попутным
	Нас в кораблях по водам провожать; но домой возвратиться
	Дий не судил нам: своей безрассудностью все мы погибли.
	Девять мы суток и денно и нощно свой путь совершали;
	Вдруг на десятые сутки явился нам берег отчизны.
[30]    Был он уж близко; на нем все огни уж могли различить мы.
	В это мгновенье в глубокий я сон погрузился, понеже
	Правил до тех пор кормилом один, никому не желая
	Вверить его, чтоб успешней достигнуть отчизны любезной,
	Спутники тою порой завели разговор; полагали
[35]    Все, что с собою имел серебра я и золота много,
	Мне на прощание данных царем благородным Эолом.
	Глядя друг на друга, так рассуждали они меж собою:
	"Боги! Как всюду его одного уважают и любят
	Люди, какую бы землю и чье бы жилище ни вздумал
[40]    Он посетить. Уж и в Трое он много сокровищ от разных
	Собрал добыч; мы одно претерпели, один совершили
	Путь с ним - а в дом свой должны возвратиться с пустыми руками.
	Так и Эол; лишь ему одному он богатый подарок
	Сделал; посмотрим же, что им так плотно завязано в этом
[45]    Мехе: уж верно найдем серебра там и золота много".
	Так говорили одни; их одобрили все остальные.
	Мех был развязан, и шумно исторглися ветры на волю;
	Бурю воздвигнув, они с кораблями их, громко рыдавших,
	Снова от брега отчизны умчали в открытое море.
[50]    Я пробудился и долго умом колебался, не зная,
	Что мне избрать, самого ли себя уничтожить, в пучину
	Бросясь, иль, молча судьбе покорясь, меж живыми остаться.
	Я покорился судьбе и на дне корабля, завернувшись
	В мантию, тихо лежал. К Эолийскому острову снова
[55]    Бурею наши суда принесло. Все товарищи с плачем
	Вышли на твердую землю; запасшись водой ключевою,
	Наскоро легкий обед мы у быстрых судов совершили.
	Свой удовольствовав голод едой и питьем, я с собою
	Взял одного из товарищей наших с глашатаем; прямо
[60]    К дому Эола царя мы пошли и его там застали
	Вместе с женой и со всеми детьми за семейным обедом.
	В двери палаты вступив, я с своими людьми на пороге
	Сел; изумилась царева семья; все воскликнули вместе:
	"Ты ль, Одиссей? Не зловредный ли демон к тебе прикоснулся?
[65]    Здесь мы не всё ль учредили, чтоб ты беспрепятственно прибыл
	В землю отцов иль в иную какую желанную землю?"
	Так говорили они; с сокрушеньем души отвечал я:
	"Сон роковой и безумие спутников мне приключили
	Бедствие злое; друзья, помогите; вам это возможно".
[70]    Так я сказал, умоляющим словом смягчить их надеясь.
	Все замолчали они; но отец мне ответствовал с гневом:
	"Прочь, недостойный! Немедля мой остров покинь; неприлично
	Нам под защиту свою принимать человека, который
	Так очевидно бессмертным, блаженным богам ненавистен.
[75]    Прочь! Ненавистный блаженным богам и для нас ненавистен".
	Кончив, меня он, рыдавшего жалобно, из дому выслал.
	Далее поплыли мы в сокрушении сердца великом.
	Люди мои, утомяся от гребли, утратили бодрость,
	Помощи всякой лишенные собственным жалким безумством.
[80]    Денно и нощно шесть суток носясь по водам, на седьмые
	Прибыли мы к многовратному граду в стране лестригонов,
	Ламосу. Там, возвращаяся с поля, пастух вызывает
	На поле выйти другого; легко б несонливый работник
	Плату двойную там мог получать, выгоняя пастися
[85]    Днем белорунных баранов, а ночью быков криворогих:
	Ибо там паства дневная с ночною сближается паствой.
	В славную пристань вошли мы: ее образуют утесы,
	Круто с обеих сторон подымаясь и сдвинувшись подле
	Устья великими, друг против друга из темныя бездны
[90]    Моря торчащими камнями, вход и исход заграждая.
	Люди мои, с кораблями в просторную пристань проникнув,
	Их утвердили в ее глубине и связали, у берега тесным
	Рядом поставив: там волн никогда ни великих, ни малых
	Нет, там равниною гладкою лоно морское сияет.
[95]    Я же свой черный корабль поместил в отдаленье от прочих,
	Около устья, канатом его привязав под утесом.
	После взошел на утес и стоял там, кругом озираясь:
	Не было видно нигде ни быков, ни работников в поле;
	Изредка только, взвиваяся, дым от земли подымался.
[100]   Двух расторопнейших самых товарищей наших я выбрал
	(Третий был с ними глашатай) и сведать послал их, к каким мы
	Людям, вкушающим хлеб на земле плодоносной, достигли?
	Гладкая скоро дорога представилась им, по которой
	В город дрова на возах с окружающих гор доставлялись.
[105]   Сильная дева им встретилась там; за водою с кувшином
	За город вышла она; лестригон Антифат был отец ей;
	Встретились с нею они при ключе Артакийском, в котором
	Черпали светлую воду все, жившие в городе близком.
	К ней подошедши, они ей сказали: "Желаем узнать мы,
[110]   Дева, кто властвует здешним народом и здешней страною?"
	Дом Антифата, отца своего, им она указала.
	В дом тот высокий вступивши, они там супругу владыки
	Встретили, ростом с великую гору - они ужаснулись.
	Та же велела скорей из собранья царя Антифата
[115]   Вызвать; и он, прибежав на погибель товарищей наших,
	Жадно схватил одного и сожрал; то увидя, другие
	Бросились в бегство и быстро к судам возвратилися; он же
	Начал ужасно кричать и встревожил весь город; на громкий
	Крик отовсюду сбежалась толпа лестригонов могучих;
[120]   Много сбежалося их, великанам, не людям подобных.
	С крути утесов они через силу подъемные камни
	Стали бросать; на судах поднялася тревога - ужасный
	Крик убиваемых, треск от крушенья снастей; тут злосчастных
	Спутников наших, как рыб, нанизали на колья и в город
[125]   Всех унесли на съеденье. В то время как бедственно гибли
	В пристани спутники, острый я меч обнажил и, отсекши
	Крепкий канат, на котором стоял мой корабль темноносый,
	Людям, собравшимся в ужасе, молча кивнул головою,
	Их побуждая всей силой на весла налечь, чтоб избегнуть
[130]   Близкой беды: устрашенные дружно ударили в весла.
	Мимо стремнистых утесов в открытое море успешно
	Выплыл корабль мой; другие же все невозвратно погибли.
	Далее поплыли мы, в сокрушенье великом о милых
	Мертвых, но радуясь в сердце, что сами спаслися от смерти.
[135]   Мы напоследок достигли до острова Эи. Издавна
	Сладкоречивая, светлокудрявая там обитает
	Дева Цирцея, богиня, сестра кознодея Ээта.
	Был их родителем Гелиос, бог, озаряющий смертных;
	Мать же была их прекрасная дочь Океанова, Перса.
[140]   К брегу крутому пристав с кораблем, потаенно вошли мы
	В тихую пристань: дорогу нам бог указал благосклонный.
	На берег вышед, на нем мы остались два дня и две ночи,
	В силах своих изнуренные, с тяжкой печалию сердца.
	Третий нам день привела светозарнокудрявая Эос.
[145]   Взявши копье и двуострый свой меч опоясав, пошел я
	С места, где был наш корабль, на утесистый берег, чтоб сведать,
	Где мы? Не встречу ль людей? Не послышится ль чей-нибудь голос?
	Став на вершине утеса, я взором окинул окрестность.
	Дым, от земли путеносной вдали восходящий, увидел
[150]   Я за широко разросшимся лесом в жилище Цирцеи.
	Долго рассудком и сердцем колеблясь, не знал я, идти ли
	К месту тому мне, где дым от земли подымался багровый?
	Дело обдумав, уверился я наконец, что удобней
	Было сначала на брег, где стоял наш корабль, возвратиться,
[155]   Там отобедать с людьми и, надежнейших выбрав, отправить
	Их за вестями. Когда ж к кораблю своему подходил я,
	Сжалился благостный бог надо мной, одиноким: навстречу
	Мне он оленя богаторогатого, тучного выслал;
	Пажить лесную покинув, к студеной реке с несказанной
[160]   Жаждой бежал он, измученный зноем полдневного солнца.
	Меткое бросив копье, поразил я бегущего зверя
	В спину: ее проколовши насквозь, острием на другой бок
	Вышло копье; застонав, он упал, и душа отлетела.
	Ногу уперши в убитого, вынул копье я из раны,
[165]   Подле него на земле положил и немедля болотных
	Гибких тростинок нарвал, чтоб веревку в три локтя длиною
	Свить, переплетши тростинки и плотно скрутив их. Веревку
	Свивши, связал я оленю тяжелому длинные ноги;
	Между ногами просунувши голову, взял я на плечи
[170]   Ношу и с нею пошел к кораблю, на копье опираясь;
	Просто ж ее на плечах я не мог бы одною рукою
	Снесть: был чрезмерно огромен олень. Перед судном на землю
	Бросил его я, людей разбудил и, приветствовав всех их,
	Так им сказал: "Ободритесь, товарищи, в область Аида
[175]   Прежде, пока не наступит наш день роковой, не сойдем мы;
	Станем же ныне (едой наш корабль запасен изобильно)
	Пищей себя веселить, прогоняя мучительный голод".
	Было немедля мое повеленье исполнено; снявши
	Верхние платья, они собрались у бесплодного моря;
[180]   Всех их олень изумил, несказанно великий и тучный;
	Очи свои удовольствовав сладостным зреньем, умыли
	Руки они и поспешно обед приготовили вкусный.
	Целый мы день до вечернего сумрака, сидя на бреге,
	Ели прекрасное мясо и сладким вином утешались;
[185]   Солнце тем временем село, и тьма наступила ночная;
	Все мы заснули под говором волн, ударяющих в берег.
	Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос.
	Спутников верных своих на совет пригласив, я сказал им:
	"Спутники верные, слушайте то, что скажу вам, печальный:
[190]   Нам неизвестно, где запад лежит, где является Эос;
	Где светоносный под землю спускается Гелиос, где он
	На небо всходит; должны мы теперь совокупно размыслить,
	Можно ли чем от беды нам спастися; я думаю, нечем.
	С этой крутой высоты я окрестность окинул глазами:
[195]   Остров, безбрежною бездной морской, как венцом, окруженный,
	Плоско на влаге лежащий, увидел я; дым подымался
	Густо вдали из широко растущего, темного леса".
	Так я сказал; в их груди сокрушилося милое сердце:
	В память пришли им и злой лестригон Антифат и надменный
[200]   Силой своею циклоп Полифем, людоед святотатный;
	Громко они застонали, обильным потоком проливши
	Слезы, - напрасно: от слез и от стонов их не было пользы.
	Тут разделить я решился товарищей меднообутых
	На две дружины; одною дружиной начальствовал сам я;
[205]   Избран вождем был дружины другой Еврилох благородный.
	Жеребьи в медноокованном шлеме потом потрясли мы -
	Вынулся жеребий твердому сердцем вождю Еврилоху.
	В путь собрался он, и с ним двадцать два из товарищей наших.
	С плачем они удалились, оставя нас, горем объятых.
[210]   Скоро они за горами увидели крепкий Цирцеин
	Дом, сгроможденный из тесаных камней на месте открытом.
	Около дома толпилися горные львы и лесные
	Волки: питьем очарованным их укротила Цирцея,
	Вместо того чтоб напасть на пришельцев, они подбежали
[215]   К ним миролюбно и, их окруживши, махали хвостами.
	Как к своему господину, хвостами махая, собаки
	Ластятся - им же всегда он приносит остатки обеда, -
	Так остролапые львы и шершавые волки к пришельцам
	Ластились. Их появленьем они приведенные в ужас,
[220]   К дому прекраснокудрявой богини Цирцеи поспешно
	Все устремились. Там голосом звонко-приятным богиня
	Пела, сидя за широкой, прекрасной, божественно-тонкой
	Тканью, какая из рук лишь богини бессмертной выходит.
	К спутникам тут обратяся, Политос, мужей предводитель,
[225]   Мне меж другими вернейший, любезнейший друг мой, сказал им:
	"Слышите ль голос приятный, товарищи? Кто-то, за тканью
	Сидя, поет там, гармонией всю наполняя окрестность.
	Кто же? Богиня иль смертная? Голос скорей подадим ей".
	Так он сказал им; они закричали, чтоб вызвать певицу.
[230]   Вышла немедля она и, блестящую дверь растворивши,
	В дом пригласила вступить их; забыв осторожность, вступили
	Все; Еврилох лишь один назади, усомнившись, остался.
	Чином гостей посадивши на кресла и стулья, Цирцея
	Смесь из сыра и меду с ячменной мукой и с прамнейским
[235]   Светлым вином подала им, подсыпав волшебного зелья
	В чашу, чтоб память у них об отчизне пропала; когда же
	Ею был подан, а ими отведан напиток, ударом
	Быстрым жезла загнала чародейка в свиную закутку
	Всех; очутился там каждый с щетинистой кожей, с свиною
[240]   Мордой и с хрюком свиным, не утратив, однако, рассудка.
	Плачущих всех заперла их в закуте волшебница, бросив
	Им желудей, и свидины, и буковых диких орехов
	В пищу, к которой так лакомы свиньи, любящие рылом
	Землю копать. К кораблю Еврилох прибежал той порою
[245]   С вестью плачевной о бедствии, спутников наших постигшем.
	Долго не мог, сколь ни силился, слова сказать он, могучим
	Горем проникнутый в сердце; слезами наполнены были
	Очи его, и душа в нем терзалась от скорби; когда же
	Все мы его в изумленье великом расспрашивать стали,
[250]   Так рассказал он мне повесть о бедствии посланных наших:
	"Лес перешедши, как ты повелел, Одиссей многославный,
	Скоро мы там за горами увидели крепкий Цирцеин
	Дом, сгроможденный из тесаных камней на месте открытом.
	В нем, мы услышали, пела прекрасно певица, за тканью
[255]   Сидя, не знаю, богиня иль смертная. Тотчас мы голос
	Подали; вышла она и, блестящую дверь растворивши,
	В дом нас вступить пригласила; забыв осторожность, вступили
	Все; я остался один назади, предузнавши погибель;
	Все там исчезли они, и обратно никто уж не вышел.
[260]   Долго я ждал; напоследок ушел, ничего не узнавши".
	Так он сказал; и немедля, надев на плечо среброгвоздный,
	Медный, двуострый мой меч и схвативши свой туго согбенный
	Лук, я велел Еврилоху меня проводить, возвратившись
	Той же дорогой со мною; но он, на колена в великом
[265]   Страхе упав, мне с рыданием бросил крылатое слово:
	"Нет, повелитель, позволь за тобой не ходить мне; уверен
	Я, что ни сам ты назад не придешь, ни других не воротишь
	Спутников наших; советую лучше, как можно скорее,
	Бегством спасаться, иль все мы ужасного дня не минуем".
[270]   Так говорил Еврилох, и, ему отвечая, сказал я:
	"Друг Еврилох, принуждать я тебя не хочу; оставайся
	Здесь, при моем корабле, утешаться питьем и едою;
	Я же пойду; непреклонной нужде покориться мне должно".
	С сими словами пошел я от моря, корабль там оставив.
[275]   Той же порой, как, в святую долину спустяся, уж был я
	Близко высокого дома волшебницы хитрой Цирцеи,
	Эрмий с жезлом золотым пред глазами моими, нежданный,
	Стал, заступив мне дорогу; пленительный образ имел он
	Юноши с девственным пухом на свежих ланитах, в прекрасном
[280]   Младости цвете. Мне ласково руку подавши, сказал он:
	"Стой, злополучный, куда по горам ты бредешь одиноко,
	Здешнего края не ведая? Люди твои у Цирцеи;
	Всех обратила в свиней чародейка и в хлев заперла свой.
	Их ты избавить спешишь; но и сам, опасаюсь, оттуда
[285]   Цел не уйдешь; и с тобою случится, что с ними случилось.
	Слушай, однако: тебя от беды я великой избавить
	Средство имею; дам зелье тебе; ты в жилище Цирцеи
	Смело поди с ним; оно охранит от ужасного часа.
	Я же тебе расскажу о волшебствах коварной богини:
[290]   Пойло она приготовит и зелья в то пойло подсыплет.
	Но над тобой не подействуют чары; чудесное средство,
	Данное мною, их силу разрушит. Послушай: как скоро
	Мощным жезлом чародейным Цирцея к тебе прикоснется,
	Острый свой меч обнажив, на нее устремись ты немедля,
[295]   Быстро, как будто ее умертвить вознамерясь; в испуге
	Станет на ложе с собою тебя призывать чародейка -
	Ты не подумай отречься от ложа богини: избавишь
	Спутников, будешь и сам гостелюбно богинею принят.
	Только потребуй, чтоб прежде она поклялася великой
[300]   Клятвой, что вредного замысла против тебя не имеет:
	Иначе мужество, ею расслабленный, все ты утратишь".
	С сими словами растенье мне подал божественный Эрмий,
	Вырвав его из земли и природу его объяснив мне:
	Корень был черный, подобен был цвет молоку белизною;
[305]   Моли его называют бессмертные; людям опасно
	С корнем его вырывать из земли, но богам все возможно.
	Эрмий, подав мне растенье, на светлый Олимп удалился.
	Я же пошел вдоль лесистого острова к дому Цирцеи,
	Многими, сердце мое волновавшими, мыслями полный.
[310]   Став перед дверью прекраснокудрявой богини, я громко
	Начал ее вызывать; и, услышав мой голос, немедля
	Вышла она, отворила блестящие двери и в дом дружелюбно
	Мне предложила вступить; с сокрушением сердца вступил я.
	Введши в покои меня и на стул посадив среброгвоздный
[315]   Редкой работы (для ног же была там скамейка), богиня
	В чашу златую влила для меня свой напиток; но прежде,
	Злое замыслив, подсыпала зелье в него; и когда он
	Ею был подан, а мною безвредно отведан, свершила
	Чару она, дав удар мне жезлом и сказав мне такое
[320]   Слово: "Иди и свиньею валяйся в закуте с другими".
	Я же свой меч изощренный извлек и его, подбежав к ней,
	Поднял, как будто ее умертвить вознамерившись; громко
	Вскрикнув, она от меча увернулась и, с плачем великим
	Сжавши колена мои, мне крылатое бросила слово:
[325]   "Кто ты? Откуда? Каких ты родителей? Где обитаешь?
	Я в изумленье; питья моего ты отведал и не был
	Им превращен; а доселе никто не избег чародейства,
	Даже и тот, кто, не пив, лишь губами к питью прикасался.
	Сердце железное бьется в груди у тебя; и, конечно,
[330]   Ты Одиссей, многохитростный муж, о котором давно мне
	Эрмий, носитель жезла золотого, сказал, что сюда он
	Будет, на черном плывя корабле от разрушенной Трои.
	Вдвинь же в ножны медноострый свой меч и со мною
	Ложе мое раздели: сочетавшись любовью на сладком
[335]   Ложе, друг другу доверчиво сердце свое мы откроем".
	Так говорила богиня, и так, отвечая, сказал я:
	"Как же могу, о Цирцея, твоим быть доверчивым другом,
	Если в свиней обратила моих ты сопутников? Мне же,
	Гибельный, верно, замысля обман, ты теперь предлагаешь
[340]   Ложе с тобой разделить, затворившись в твоей почивальне, -
	Там ум еня, безоружного, мужество все ты похитишь.
	Нет, не надейся, чтоб ложе твое разделил я с тобою
	Прежде, покуда сама ты, богиня, не дашь мне великой
	Клятвы, что вредного замысла против меня не имеешь".
[345]   Так я сказал, и Цирцея богами великими стала
	Клясться; когда ж поклялася и клятву свою совершила,
	С нею в ее почивальне я лег на прекрасное ложе.
	Тою порою заботились в светлых покоях четыре
	Девы, служанки проворные, все учреждавшие в доме;
[350]   Все они дочери были потоков, и рощ, и священных
	Рек, в необъятное лоно глубокого моря бегущих.
	Дева одна, положивши на кресла подушки, постлала
	Пышные сверху ковры, на ковры ж полотняные ткани.
	К каждым креслам другая серебряный чудной работы
[355]   Стол пододвинула с хлебом в златых драгоценных корзинах.
	Третья смешала в кратере серебряной воду с медвяным,
	Сладким вином; на столы же поставила кубки златые.
	Светлой воды принесла напоследок четвертая дева:
	Яркий огонь разложив под треножным котлом, вскипятила
[360]   Воду она; вскипятивши же воду в котле, осторожно
	Стала сама, из котла подливая воды вскипяченной
	В свежую воду, плеча орошать мне и голову теплой
	Влагой: и тем прекратилось томившее дух расслабленье
	Тела. Когда ж и омыт я и чистым натерт был елеем,
[365]   Легкий надевши хитон и косматую мантию, с девой
	В светлый покой я вступил, и она к среброгвоздным, богатым
	Креслам меня проводила, - была там для ног и скамейка.
	Тут принесла на лохани серебряной руки умыть мне
	Полный студеной воды золотой рукомойник рабыня,
[370]   Гладкий потом пододвинула стол; на него положила
	Хлеб домовитая ключница с разным съестным, из запаса,
	Выданным ею охотно, и стала меня дружелюбно
	Потчевать вкусною пищей; но пища была мне противна.
	Думой объятый, сидел я с недобрым предчувствием в сердце.
[375]   Видя, что думой объятый сижу и что к лакомой пище
	Рук не хочу протянуть я, печалью объятый, Цирцея,
	Близко ко мне подошедши, крылатое бросила слово:
	"Что у тебя на душе, Одиссей? Отчего так уныло
	Здесь ты сидишь, как немой, ни еды, ни питья не вкушая?
[380]   Или еще ты страшишься какого коварства? Напрасен
	Страх твой; ты слышал, тебе поклялась я великою клятвой".
	Так говорила богиня, и так, отвечая, сказал я:
	"О Цирцея, какой же, пристойность и правду любящий,
	Муж согласится себя утешать и питьем и едою
[385]   Прежде, пока не увидит своими глазами спасенья
	Спутников? Если желаешь, чтоб пищи твоей я коснулся,
	Спутников дай мне спасенье своими глазами увидеть".
	Так я сказал, и немедля с жезлом из покоев Цирцея
	Вышла, к закуте свиной подошла и, ее отворивши,
[390]   Их, превращенных в свиней девятигодовалых, оттуда
	Вывела; стали они перед нею; она ж, обошед их
	Всех, почередно помазала каждого мазью, и разом
	Спала с их тела щетина, его покрывавшая густо
	С самых тех пор, как Цирцея дала им волшебного зелья;
[395]   Прежний свой вид возвратив, во мгновенье все стали моложе,
	Силами крепче, красивей лицом и возвышенней станом;
	Все во мгновенье узнали меня и ко мне протянули
	Радостно руки; потом зарыдали от скорби; их воплем
	Дом огласился; проникнула жалость и в душу Цирцеи.
[400]   Близко ко мне подошедши, богиня богинь мне сказала:
	"О Лаэртид, многохитростный муж, Одиссей благородный,
	Медлить не должно; поди на песчаное взморье и верным
	Спутникам всем совокупно втащить повели на зыбучий
	Берег корабль твой; потом, все богатства и снасти в пещере
[405]   Скрыв и товарищей взявши с собою, сюда возвратися".
	Так мне сказала, и я покорился ей мужеским сердцем.
	Шагом поспешным пришед к кораблю на песчаное взморье,
	Близ корабля я на бреге нашел всех товарищей верных,
	Стонущих громко, из глаз изобильные слезы лиющих.
[410]   Как запертые в закутах телята, увидя идущих
	С паствы коров, напитавшихся сочной травой луговою,
	Все им навстречу бегут, из заград вырываяся тесных,
	Все окружают, мыча, возвратившихся с пажити маток:
	Так побежали толпою, увидя меня издалека,
[415]   Спутники все мне навстречу; и сильно проникла их сердце
	Радость, как будто б в родную они возвратились Итаку,
	В наше отечество милое, где родились и цвели мы.
	Горько заплакав, они мне крылатое бросили слово:
	"Радостно нам возвращенье твое, повелитель, как будто б
[420]   В наше отечество, в нашу Итаку мы вдруг возвратились.
	Но не скрывайся, скажи, где товарищи? Что их постигло?"
	Так говорили они, вопрошая; им так отвечал я:
	"Прежде, друзья, совокупною силой корабль на зыбучий
	Берег втащите; в пещере потом все богатства и снасти
[425]   Скройте; потом соберитесь и следуйте смело за мною.
	К спутникам вас поведу я в святую обитель Цирцеи.
	Всех их, питьем и едой веселящихся, там вы найдете".
	Было немедля мое повеленье исполнено ими.
	Но Еврилох, вопреки мне, хотел удержать их; он смело,
[430]   Голос возвысив, товарищам бросил крылатое слово:
	"Стойте: куда вы, безумцы? За ним по следам вы хотите
	В дом чародейки опасной идти? Но она превратит вас
	Всех иль в свиней, иль в шершавых волков, иль в лесных густогривых
	Львов, чтоб ее стерегли вы жилище; там с вами случится
[435]   То ж, что случилось в пещере циклопа, куда безрассудно
	Наши товарищи следом за дерзким вошли Одиссеем.
	Он, необузданный, был их погибели жалкой виною".
	Так говорил Еврилох, и меня побуждало уж сердце
	Меч длинноострый схватить и его обнаженною медью
[440]   Голову с плеч непокорного сбросить на землю, хотя он
	Был мне и родственник близкий; но спутники все, удержавши
	Руку мою, обратили ко мне миротворное слово:
	"Если желаешь, божественный, пусть Еврилох остается
	У моря здесь с кораблем и его сторожит неусыпно;
[445]   Мы же пойдем за тобою в святую обитель Цирцеи".
	Всех их от моря повел я, корабль наш покинув на бреге;
	Но Еврилох не остался один с кораблем и за нами
	Следом пошел, приведенный моими угрозами в трепет.
	Тою порой остальные товарищи в доме Цирцеи
[450]   Баней себя освежили; душистым натершись елеем,
	В легкий хитон и косматую мантию каждый облекся.
	Я, возвратясь, их нашел за роскошной трапезой сидящих.
	Свидясь с друзьями и все рассказав о случившемся с ними,
	Громко они зарыдали, их воплем весь дом огласился.
[455]   Близко ко мне подошедши, богиня Цирцея сказала:
	"Царь Одиссей, многохитростный муж, Лаэртид благородный,
	Все вы свою укротите печаль и от слез воздержитесь;
	Знаю довольно я, что на водах многорыбного моря,
	Что на земле от свирепых людей претерпели вы, - горе
[460]   Бросив теперь, наслаждайтесь питьем и едою, покуда
	В вашей груди не родится то мужество снова, с которым
	Некогда в путь вы пустились, расставшись с отчизною милой,
	С вашей суровой Итакою. Ныне в бессилии робком,
	Все помышляя о странствии бедственном, сердце веселью
[465]   Вы затворяете, - были велики страдания ваши".
	Так нам сказала, и мы покорились ей мужеским сердцем.
	С тех пор вседневно, в теченье мы целого года
	Ели прекрасное мясо и сладким вином утешались.
	Но когда, наконец, обращеньем времен совершен был
[470]   Круг годовой, миновалися месяцы, дни пролетели,
	Спутники все приступили ко мне с убедительной речью:
	"Время, несчастный, тебе о возврате в Итаку подумать,
	Если угодно богам, чтоб спаслись мы, чтоб мог ты увидеть
	Светло-богатый свой дом, и отчизну, и милых домашних".
[475]   Так мне сказали, и я покорился им мужеским сердцем.
	Весело весь мы тот день до вечернего позднего мрака
	Ели прекрасное мясо и сладким вином утешались.
	Солнце тем временем село, и тьма наступила ночная.
	Спутники все предались в потемневших палатах покою.
[480]   Я ж, возвратяся к Цирцее, с ней рядом на ложе роскошном
	Лег, и колена ее обхватил, и богине, склонившей
	Слух свой ко мне со вниманием, бросил крылатое слово:
	"О Цирцея, исполни свое обещанье в отчизну
	Нас возвратить; сокрушается сердце по ней; в сокрушенье
[485]   Спутники все приступают ко мне и мою раздирают
	Душу (когда ты бываешь отсутственна) жалобным плачем".
	Так говорил я, и так, отвечая, сказала богиня:
	"О Лаэртид, многохитростный муж, Одиссей благородный,
	В доме своем я тебя поневоле держать не желаю.
[490]   Прежде, однако, ты должен, с пути уклоняся, проникнуть
	В область Аида, где властвует страшная с ним Персефона.
	Душу пророка, слепца, обладавшего разумом зорким,
	Душу Тиресия фивского должно тебе вопросить там.
	Разум ему сохранен Персефоной и мертвому; в аде
[495]   Он лишь с умом; все другие безумными тенями веют".
	Так говорила богиня; во мне растерзалося сердце;
	Горько заплакал я, сидя на ложе; мне стала противна
	Жизнь, и на солнечный свет поглядеть не хотел я, и долго
	Рвался, и долго, простершись на ложе, рыдал безутешно.
[500]   Но напоследок, богине ответствуя, так я сказал ей:
	"Кто ж, о Цирцея, на этом пути провожатым мне будет?
	В аде еще не бывал с кораблем ни один земнородный".
	Так вопросил я богиню, и так мне она отвечала:
	"О Лаэртид, многохитростный муж, Одиссей благородный,
[505]   Верь, кораблю твоему провожатый найдется; об этом
	Ты не заботься; но, мачту поставив и парус поднявши,
	Смело плыви; твой корабль передам я Борею; когда же
	Ты, Океан в корабле поперек переплывши, достигнешь
	Низкого брега, где дико растет Персефонин широкий
[510]   Лес из ракит, свой теряющих плод, и из тополей черных,
	Вздвинув на брег, под которым шумит Океан водовратный,
	Черный корабль свой, вступи ты в Аидову мглистую область.
	Быстро бежит там Пирифлегетон в Ахероново лоно
	Вместе с Коцитом, великою ветвию Стикса; утес там
[515]   Виден, и обе под ним многошумно сливаются реки.
	Слушай теперь, и о том, что скажу, не забудь: под утесом
	Выкопав яму глубокую, в локоть один шириной и длиною,
	Три соверши возлияния мертвым, всех вместе призвав их:
	Первое смесью медвяной, другое вином благовонным,
[520]   Третье водою и, все пересыпав мукою ячменной.
	Дай обещанье безжизненно-веющим теням усопших:
	В дом возвратяся, корову, тельцов не имевшую, в жертву
	Им принести и в зажженный костер драгоценностей много
	Бросить, Тиресия ж более прочих уважить, особо
[525]   Черного, лучшего в стаде барана ему посвятивши.
	После (когда обещание дашь многославным умершим)
	Черную овцу и черного с нею барана, - к Эребу
	Их обратив головою, а сам обратясь к Океану, -
	В жертву теням принеси; и к тебе тут немедля великой
[530]   Придут толпою отшедшие души умерших; тогда ты
	Спутникам дай повеленье, содравши с овцы и с барана,
	Острой зарезанных медью, лежащих в крови перед вами,
	Кожу, их бросить немедля в огонь и призвать громогласно
	Грозного бога Аида и страшную с ним Персефону;
[535]   Сам же ты, острый свой меч обнаживши и с ним перед ямой
	Сев, запрещай приближаться безжизненным теням усопших
	К крови, покуда ответа не даст вопрошенный Тиресий.
	Скоро и сам он, представ пред тобой, повелитель народов,
	Скажет тебе, где дорога, и долог ли путь, и успешно ль
[540]   Рыбообильного моря путем ты домой возвратишься".
	Так говорила она; той порой златотронная Эос
	Встала; богиня, в хитон и хламиду меня облачивши,
	Светло-серебряной ризой из тонковоздушныя ткани
	Нежные плечи одела свои, золотым драгоценным
[545]   Поясом стан обвила и покров с головы опустила.
	Я же, чертоги ее перешедши, товарищей верных
	Всех разбудил и, приветствие каждому сделав, сказал им:
	"Время, друзья, вам от сладкого сна пробудиться; покиньте
	Ложе; пойдем; нас богиня сама побуждает к отъезду".
[550]   Так я сказал, и они покорились мне мужеским сердцем.
	Но и оттуда не мог я отплыть без утраты печальной:
	Младший из всех на моем корабле, Ельпенор, неотличный
	Смелостью в битвах, нещедро умом от богов одаренный,
	Спать для прохлады ушел на площадку возвышенной кровли
[555]   Дома Цирцеи священного, крепким вином охмеленный.
	Шумные сборы товарищей, в путь уж готовых, услышав,
	Вдруг он вскочил и, от хмеля забыв, что назад обратиться
	Должен был прежде, чтоб с кровли высокой сойти по ступеням,
	Прянул спросонья вперед, сорвался и, ударясь затылком
[560]   Оземь, сломил позвонковую кость, и душа отлетела
	В область Аида. Тем временем спутникам так говорил я:
	"Мыслите, верно, друзья, вы, что в милую землю отчизны
	Мы возвращаемся? Путь нам иной указала Цирцея:
	В царстве Аида, где властвует страшная с ним Персефона,
[565]   Душу Тиресия фивского должен сперва вопросить я".
	Так я сказал; в их груди сокрушилося милое сердце;
	Пали на землю они, в исступлении волосы рвали,
	Всё понапрасну - от слез и от воплей нам не было пользы.
	Все к своему кораблю, на песчаном стоявшему бреге,
[570]   Вместе пошли мы, печальные, льющие слезы обильно.
	Тою порою на брег привела чернорунную овцу
	С черным бараном Цирцея и, там их оставя, меж нами
	Тихо прошла, невидимая... Смертным увидеть не можно
	Бога, когда, приходя к ним, он хочет остаться невидим.

        Перевод В. А. Жуковского




Сборник Поэм