Гомер - Одиссея



        Песнь XX. Ночь с тридцать восьмого на тридцать девятый день.
                Утро и полдень тридцать девятого дня Тут приготовил в сенях для себя Одиссей богоравный Ложе из кожи воловьей, еще не дубленной; покрывши Кожу овчинами многих овец, женихами убитых, Лег он; и теплым покровом его Евриклея одела. [5] Там Одиссей, женихам истребление в мыслях готовя, Глаз не смыкая, лежал. В ворота, он увидел, служанки, Жившие в тайной любви с женихами, толпой побежали, С хохотом громким, болтая, шумя и крича непристойно. Вся его внутренность пламенем гнева зажглась несказанным. [10] Долго не знал он, колеблясь рассудком и сердцем, что делать - Встать ли и, вслед за бесстыдными бросившись, всех умертвить их? Или остаться, дав волю в последний им раз с женихами Свидеться? Сердце же злилось его; как рычит, ощенившись, Злобная сука, щеняток своих защищая, когда их [15] Кто незнакомый берет, и за них покусаться готовясь, Так на бесстыдниц его раздраженное сердце роптало. В грудь он ударил себя и сказал раздраженному сердцу: "Сердце, смирись; ты гнуснейшее вытерпеть силу имело В логе циклопа, в то время, когда пожирал беспощадно [20] Спутников он злополучных моих, - и терпенье рассудку Выход из страшной пещеры для нас, погибавших, открыло". Так усмирял он себя, обращаяся к милому сердцу. Милое сердце ему покорилось, и снова терпенье В грудь пролилося его; но ворочался с боку он на бок. [25] Как на огне, разгоревшемся ярко, ворочают полный Жиром и кровью желудок туда и сюда, чтоб отвсюду Мог быть он сочно и вкусно обжарен, огнем не прижженный, Так на постели ворочался он, беспрестанно тревожась В мыслях о том, как ему одному с женихов многосильной [30] Шайкою сладить. К нему подошла тут Паллада Афина, С неба слетевшая в виде младой, расцветающей девы. Тихо к его изголовью приблизясь, богиня сказала: "Что же не спишь ты, из всех земнородных несчастнейший? Разве Это не дом твой? Не верною ль в доме ты встречен женою? [35] Сын же таков твой, что всякий ему бы отцом захотел быть". Светлой богине ответствовал так Одиссей хитроумный: "Истину ты говоришь мне, богиня; но сердцем я крепко (В том принужден пред тобой повиниться) тревожусь, не зная, Буду ли в силах один с женихов многочисленной шайкой [40] Сладить? Они всей толпою всегда собираются в доме. Но и другою тревогой мое озабочено сердце: Если по воле твоей и Крониона всех истреблю я - Как мне спастися от мщенья родни их? Подумай об этом". Дочь светлоокая Зевса Афина ему отвечала: [45] "Ты, маловерный! Надеются ж люди в беде и на слабых Смертных, ни делом помочь, ни совета подать неспособных, - Я же богиня, тебя неизменно всегда от напасти Всякой хранившая. Слушай, понятно и ясно скажу я: Если бы вдруг пятьдесят из засады на двух нас напало [50] Ратей, чтоб нам совокупно погибель устроить, - при них же Мы бы похитили коз их, овец и быков круторогих. Спи, ни о чем не тревожась: несносно лежать на постели, Глаз не смыкая; твои же напасти окончатся скоро". С сими словами богиня ему затворила дремотой [55] Очи, потом на Олимп улетела. И всех усладитель Наших тревог, разрешающий сладко усталые члены, Сон овладел им. Супруга ж его, от тревоги проснувшись, Села бессонная в горьких слезах на постели; слезами Вдоволь свою сокрушенную грудь утолив, громогласно [60] Стала она призывать Артемиду и так ей молилась: "О Артемида, богиня великая, дочь громовержца, Тихой стрелою твоею меня порази и из тела Выведи душу мою. О, когда бы меня ухватила Буря и мглистой дорогой со мною умчалася в край тот, [65] Где начинает свой путь Океан, круговратно бегущий! Были ж Пандаровы дочери схвачены бурею. Боги Мать и отца погубили у них; сиротами остались В доме семейном они; Афродита богиня питала Их молоком, сладкотающим медом, вином благовонным; [70] Гера дала им, от всех отличая их дев земнородных, Ум и красу; Артемида пленительной стройностью стана Их одарила; Афина их всех научила искусствам. Но когда на высокий Олимп вознеслась Китерея Там умолять, чтоб супружества счастие дал непорочным [75] Девам Зевес громолюбец, который, все ведая в мире, Благо и зло земнородным по воле своей посылает, - Гнусные Гарпии, дев беззащитных похитя, их в руки Предали грозных Эриний, чудовищам в рабство. О, если б Так и меня олимпийские боги с земли во мгновенье [80] Сбросили! Если б меня, с Одиссеем в душе, Артемида Светлокудрявая в темную вдруг затворила могилу Прежде, чем быть мне подругою мужа, противного сердцу! Но и тяжелые скорби становятся легче, когда мы, В горьких слезах, в сокрушении сердца день целый проведши, [85] Ночью в объятия сна предаемся - мы все забываем, Зло и добро, лишь коснется очей он целебной рукою; Мне же и сон мой терзает виденьями страшными демон; Виделось мне, что лежал близ меня несказанно с ним сходный, Самый тот образ имевший, какой он имел, удаляясь; [90] Я веселилась; я думала: это не сон - и проснулась". Так говорила она. Поднялась златовласая Эос. Жалобы плачущей в слух Одиссеев входили; и, слыша Их, он подумал, что ею был узнан; ему показалось Даже, что образ ее над его изголовьем летает. [95] Сбросив покров и овчины собрав, на которых лежал он, Все их сложил Одиссей на скамейке, а кожу воловью Вынес на двор. Тут к Зевесу он поднял с молитвою руки: "Если, Зевес, наш отец, ты меня и землей и водою В дом мой (хотя и подвергнул напастям) привел невредимо, [100] Дай, чтоб от первого, кто здесь проснется, мной вещее слово Было услышано; сам же мне знаменьем сердце обрадуй". Так говорил он, молясь, и Кронион молитву услышал: Страшно ударившим громом из звездно-бестучного неба Зевс отвечал. Преисполнилась радостью грудь Одиссея. [105] Слово же первое он от рабыни, моловшей на царской Мельнице близкой, услышал; на мельнице этой двенадцать Было рабынь, и вседневно от раннего утра до поздней Ночи ячмень и пшено там они для домашних мололи. Спали другие, всю кончив работу; а эта, слабее [110] Прочих, проснулася ране, чтоб труд довершить неготовый. Жернов покинув, сказала она (и пророчество было В слове ее Одиссею): "Зевес, наш отец и владыка, На небе нет облаков, и его наполняют, сверкая, Звезды, а гром твой гремит, всемогущий! Кому посылаешь [115] Знаменье грома? Услышь и меня, да исполнится ныне Слово мое: да последним в жилище царя Одиссея Будет сегодняшний пир женихов многобуйных! Колена Мы сокрушили свои непрестанной работой, обжорству Их угождая, - да нынешним кончатся все здесь пиры их!" [120] Так говорила рабыня, был рад Одиссей прорицанью Грома и слова, и в сердце его утвердилась надежда. Тут Одиссеева дома рабыни сошлися из разных Горниц и жаркий огонь на большом очаге запалили. Ложе покинул свое и возлюбленный сын Одиссеев; [125] Платье надев, изощренный свой меч на плечо он повесил; После, подошвы красивые к светлым ногам привязавши, Взял боевое копье, лучезарно блестящее медью; Так он ступил на порог и сказал, обратясь к Евриклее: "Няня, доволен ли был угощением странник? Покойно ль [130] Спал он? Иль вы не хотели о нем и подумать? Обычай Матери милой я знаю; хотя и разумна, а часто Между людьми иноземными худшему почести всякой Много окажет, на лучшего ж вовсе и взгляда не бросит". Так говорил Телемах. Евриклея ему отвечала: [135] "Ты понапрасну, дитя, невиновную мать обвиняешь; С нею сидя, здесь вином утешался он, сколько угодно Было душе; но не ел, хоть его и просили. По горло Сыт я, сказал. А когда он подумал о сне и постели, Мягкое ложе она приготовить велела рабыням. [140] Он же, напротив, как жалкий, судьбою забытый бродяга, Спать на пуховой постели, покрытой ковром, отказался; Кожу воловью постлал на полу и, овчин положивши Сверху, улегся в сенях; я покрыла его одеялом". Так Евриклея сказала. Тогда Телемах из палаты [145] Вышел с копьем; две лихие за ним побежали собаки. На площадь, главное место собранья ахеян, пошел он. Тут всех рабынь Одиссеева дома созвавши, сказала Им Евриклея, разумная дочь Певсенорида Опса: "Все на работу! Одни за метлы; и проворнее выместь [150] Горницы, вспрыснув полы; на скамейки, на кресла и стулья Пестро-пурпурные ткани постлать; ноздреватою губкой Начисто вымыть столы; всполоснуть пировые кратеры; Чаши глубокие, кубки двудонные вымыть. Другие ж Все за водою к ключу и скорее назад, поелику [155] Нынешний день женихи не замедлят приходом, напротив, Ранее все соберутся: мы праздник готовим великий". Так Евриклея сказала. Ее повинуяся воле, Двадцать рабынь побежали на ключ темноводный; другие Начали горницы все прибирать и посуду всю чистить. [160] Скоро прислали и слуг женихи: за работу принявшись, Стали они топорами поленья колоть. Воротились С свежей рабыни водой от ключа. Свинопасом Евмеем Пригнаны были три борова, самые жирные в стаде: Заперли их в окруженную частым забором заграду. [165] Сам же Евмей подошел к Одиссею, спросил дружелюбно: "Странник, учтивее ль стали с тобой Телемаховы гости? Иль по-вчерашнему в доме у нас на тебя нападают?" Кончил. Ему отвечая, сказал Одиссей хитроумный: "Добрый Евмей, да пошлют всемогущие боги Олимпа [170] Им воздаянье за буйную жизнь и за дерзость, с какою Здесь, не стыдяся, они расхищают чужое богатство!" Так говорили о многом они в откровенной беседе. К ним подошел козовод, за козами смотрящий, Меланфий; Коз, меж отборными взятых из стада, откормленных жирно, [175] В город пригнал он, гостям на обед; с ним товарищей было Двое. И, коз привязавши под кровлей сеней многозвучных, Так Одиссею сказал, им ругаяся, дерзкий Меланфий: "Здесь ты еще, неотвязный бродяга; не хочешь, я вижу, Дать нам вздохнуть; мой совет, убирайся отсюда скорее; [180] Иль и со мной у тебя напоследок дойдет до расправы; Можешь тогда и моих кулаков ты отведать; ты слишком Стад уж докучен; не в этом лишь доме бывают обеды". Кончил. Ему Одиссей ничего не ответствовал; только Молча потряс головою и страшное в сердце помыслил. [185] Третий тут главный пастух подошел к ним, коровник Филойтий; Коз он отборных привел с нетелившейся, жирной коровой. В город же их привезли на судах перевозчики, всех там, Кто нанимал их, возившие морем рабочие люди. Коз и корову Филойтий оставил в сенях многозвучных; [190] Сам же, приближась к Евмею, спросил у него дружелюбно: "Кто чужеземец, тобою недавно, Евмей, приведенный В город? К какому себя причисляет он племени? Где он Дом свой отцовский имеет? В какой стороне он родился? С виду он бедный скиталец, но царственный образ имеет. [195] Боги бездомно-бродящих людей унижают жестоко; Но и могучим царям испытанья они посылают". Тут к Одиссею, приветствие правою сделав рукою, Ласково он обратился и бросил крылатое слово: "Радуйся, добрый отец чужеземец; теперь нищетою [200] Ты удручен - но пошлют, наконец, и тебе изобилье Боги. О Зевс! Ты безжалостней всех, на Олимпе живущих! Нет состраданья в тебе к человекам; ты сам, наш создатель, Нас предаешь беспощадно беде и грызущему горю. Потом прошибло меня и в глазах потемнело, когда я [205] Вспомнил, взглянув на тебя, о царе Одиссее: как ты, он, Может быть, бродит в таких же лохмотьях, такой же бездомный. Где он, несчастный? Еще ли он видит сияние солнца? Или его уж не стало и в область Аида сошел он? О благодушный, великий мой царь! Над стадами коров ты [210] Здесь в стороне кефаленской меня молодого поставил; Много теперь расплодилось их; нет никого здесь другого, Кто бы имел столь великое стадо коров крепколобых. Горе! Я сам приневолен сюда их водить на пожранье Этим грабителям. Сына они притесняют в отцовом [215] Доме; богов наказанье не страшно им; между собою Все разделить уж богатство царя отдаленного мыслят. Часто мне замысел в милое сердце приходит (хотя он, Правду сказать, и не вовсе похвален: есть в доме наследник), Замысел в землю чужую со стадом моим, к иноземным [220] Людям уйти. Несказанное горе мне, здесь оставаясь, Царских прекрасных коров на убой отдавать им; давно бы Эту покинул я землю, где столько неправды творится, Стадо уведши с собою, к иному царю перешел бы В службу - но верится все мне еще, что воротится в дом свой [225] Он, наш желанный, и всех их, грабителей, разом погубит". Кончил. Ему отвечая, сказал Одиссей хитроумный: "Видно, порода твоя не простая, мой честный коровник; Сердцем, я вижу, ты верен и здравый имеешь рассудок; Радость за то объявляю тебе и клянуся великой [230] Клятвой, Зевесом отцом, гостелюбною вашей трапезой, Также святым очагом Одиссеева дома клянуся Здесь, что еще ты отсюда уйти не успеешь, как сам он Явится; можешь тогда ты своими глазами увидеть, Если захочешь, какой с женихами расчет поведет он". [235] Кончил. Ему отвечал пастухов повелитель Филойтий: "Если ты правду сказал, иноземец (и Дий да исполнит Слово твое), то и я, ты увидишь, не празден останусь". Тут и Евмей, свинопас благородный, богов призывая, Стал их молить, чтоб они возвратили домой Одиссея. [240] Так говорили о многом они, от других в отдаленье. Тою порой женихи, согласившись предать Телемаха Смерти, сходились; но в это мгновение слева поднялся Быстрый орел, и в когтях у него трепетала голубка. Знаменьем в страх приведенный, сказал Амфином благородный: [245] "Замысел наш умертвить Телемаха, друзья, по желанью Нам не удастся исполнить. Подумаем лучше о пире". Так он сказал; подтвердили его предложенье другие. Все они вместе пошли и, когда в Одиссеев вступили Дом, положивши на гладкие кресла и стулья одежды, [250] Начали крупных баранов, откормленных коз и огромных, Жирных свиней убивать; и корову зарезали также. Были изжарены прежде одни потроха, и в кратеры Влито с водою вино. Свинопас двоеручные кубки Подал, потом и в прекрасных корзинах коровник Филойтий [255] Хлебы разнес; а Меланфий вином благовонным наполнил Кубки. И подняли руки они к приготовленной пище. Но Одиссею, с намереньем хитрым в уме, на пороге Двери широкой велел Телемах поместиться; подвинув К ней небольшую, простую скамейку и низенький столик, [260] Часть потрохов он принес, золотой благовонным наполнил Кубок вином и, его подавая, сказал Одиссею: "Здесь ты сиди и вином утешайся с моими гостями, Новых обид не страшася; рукам женихов я не дам уж Воли; мой дом не гостиница, где произвольно пирует [265] Всякая сволочь, а дом Одиссеев, царево жилище. Вы ж, женихи, воздержите язык свой от слов непристойных, Также и воли рукам не давайте; иль будет здесь ссора". Так он сказал. Женихи, закусивши с досадою губы, Смелым его пораженные словом, ему удивлялись. [270] Но, обратясь к женихам, Антиной, сын Евпейтов, воскликнул: "Как ни досадно, друзья, Телемахово слово, не должно К сердцу его принимать нам; пускай он грозится! Давно бы, Если б тому не препятствовал вечный Кронион, его мы Здесь упокоили - стал он теперь говорун нестерпимый". [275] Кончил; но слово его Телемах без вниманья оставил. В это время народ через город с глашатаем жертву Шел совершать: в многотенную рощу метателя верных Стрел Аполлона был ход густовласых ахеян направлен. Те же, изжарив и с вертелов снявши хребтовое мясо, [280] Роздали части и начали пир многославный. Особо Тут принесли Одиссею проворные слуги такую ж Мяса подачу, какую имели и сами; то было Так им приказано сыном его, Телемахом разумным. Тою порою Афина сама женихов возбуждала [285] К дерзко-обидным поступкам, дабы разгорелось сильнее Мщение в гневной душе Одиссея, Лаэртова сына. Там находился один, от других беззаконной отличный Дерзостью, родом из Зама; его называли Ктесиппом. Был он несметно богат и, гордяся богатством, замыслил [290] Спорить с другими о браке с женою Лаэртова сына. Так, к женихам обратяся, сказал им Ктесипп многобуйный: "Выслушать слово мое вас, товарищи, я приглашаю: Мяса, как следует, добрую часть со стола получил уж Этот старик, - и весьма б непохвально, неправедно было, [295] Если б гостей Телемаховых кто их участка лишал здесь. Я ж и свою для него приготовил подачу, чтоб мог он Что-нибудь дать за купанье рабыне, иль должный подарок Сделать кому из рабов, в Одиссеевом доме живущих". Тут он, схвативши коровью, в корзине лежавшую ногу, [300] Сильно ее в Одиссея швырнул; Одиссей, отклонивши Голову вбок, избежал от удара; и страшной улыбкой Стиснул он губы; нога ж, пролетевши, ударила в стену. Грозно взглянув на Ктесиппа, сказал Телемах раздраженный: "Будь благодарен Зевесу, Ктесипп, что удар не коснулся [305] Твой головы чужеземца: он сам от него отклонился; Иначе острым копьем повернее в тебя бы попал я; Стал бы не брак для тебя - погребенье отец твой готовить. Всем говорю вам: отныне себе непристойных поступков В доме моем позволять вы не смейте; уж я не ребенок, [310] Все уж теперь понимаю; все знаю, что надобно делать. Правда, еще принужден я свидетелем быть терпеливым Здесь истребленья баранов, и коз, и вина, и богатых Наших запасов, - я с целой толпою один не управлюсь; Новых обид мне, однако, я вам не советую делать; [315] Если ж намеренье ваше меня умертвить, то, конечно, Будет пристойней, чтоб, в доме моем пораженный, я встретил Смерть там, чем зрителем был беззаконных поступков и видел, Как обижают моих в нем гостей, как рабынь принуждают Злым угождать вожделеньям в священных обителях царских". [320] Так он сказал; все кругом неподвижно хранили молчанье. Но Агелай, сын Дамасторов, так отвечал напоследок: "Правду сказал он, друзья; на разумное слово такое Вы не должны отвечать оскорбленьем; не трогайте боле Старого странника; также оставьте в покое и прочих [325] Слуг, обитающих в доме Лаэртова славного сына. Я ж Телемаху и матери светлой его дружелюбно Добрый и, верно, самим им угодный совет предложу здесь: В сердце своем вы доныне питали надежду, что боги, Вашим молитвам внимая, домой возвратят Одиссея; [330] Было доныне и нам невозможно на медленность вашу Сетовать, так поступать вам советовал здравый рассудок (Мог после брака внезапно в свой дом Одиссей возвратиться); Ныне ж сомнения нет нам: мы знаем, что он невозвратен. Матери умной своей ты теперь, Телемах благородный, [335] Должен сказать, чтоб меж нами того, кто щедрей на подарки, Выбрала. Будешь тогда ты свободно в отеческом доме Жить; а она о другом уж хозяйстве заботиться станет". Кротко ему отвечал рассудительный сын Одиссеев: "Нет, Агелай, я Зевесом отцом и судьбой Одиссея [340] (Что бы с ним ни было: жив ли, погиб ли) клянусь перед всеми Вами, что матери в брак не мешаю вступить, что, напротив, Сам убеждаю ее по желанию выбрать, и много Дам ей подарков; но из дома выслать ее поневоле Я и помыслить не смею - то Зевсу не будет угодно". [345] Так говорил Телемах. В женихах несказанный Афина Смех пробудила, их сердце смутив и рассудок расстроив. Дико они хохотали; и, лицами вдруг изменившись, Ели сырое, кровавое мясо; глаза их слезами Все затуманились; сердце их тяжкой заныло тоскою. [350] Феоклимен богоравный тогда поднялся и сказал им: "Вы, злополучные, горе вам! Горе! Невидимы стали Головы ваши во мгле и невидимы ваши колена; Слышен мне стон ваш, слезами обрызганы ваши ланиты. Стены, я вижу, в крови; с потолочных бежит перекладин [355] Кровь; привиденьями, в бездну Эреба бегущими, полны Сени и двор, и на солнце небесное, вижу я, всходит Страшная тень, и под ней вся земля покрывается мраком". Так он сказал им. Безумно они хохотать продолжали. Тут говорить женихам Евримах, сын Полибиев, начал: [360] "Видно, что этот, друзья, чужеземец в уме помешался; На площадь должно его проводить нам, пусть выйдет на свежий Воздух, когда уж ему так ужасно темно здесь в палате". Феоклимен богоравный сказал, обратясь к Евримаху: "Нет, Евримах, в провожатых твоих не имею я нужды; [365] Две есть ноги у меня, и глаза есть и уши; рассудок Мой не расстроен, и память свою я еще не утратил. Сам убегу я отсюда; я к вам подходящую быстро Слышу беду; ни один от нее не уйдет; не избегнет Силы ее никоторый из вас, святотатцев, губящих [370] Дом Одиссеев и в нем беззаконного много творящих". Так он сказал, и, поспешно палату покинув, к Пирею Прямо пошел, и Пиреем был с прежнею ласкою принят. Тою порой, поглядевши с насмешкой один на другого, Начали все Телемаха дразнить женихи, над гостями [375] Дома его издеваясь, и так говорили иные: "Друг Телемах, на отбор негодяи тебя посещают; Прежде вот этот нечистый пожаловал в дом твой бродяга, Хищник обеденных крох, ни в какую работу не годный, Слабый, гнилой старичишка, земли бесполезное бремя; [380] Гость же другой помешался и начал беспутно пророчить. Выслушай лучше наш добрый совет, Телемах многомудрый: Дай нам твоих благородных гостей на корабль крутобокий Бросить, к сикелам отвезть и продать за хорошие деньги". Так говорили они; Телемах, их словам не внимавший, [385] Молча смотрел на отца, дожидаясь спокойно, чтоб подал Знак он, когда начинать с беззаконною шайкой расправу. В горнице ближней на креслах богатых в то время сидела Многоразумная старца Икария дочь, Пенелопа; Было ей слышно все то, что в собранье гостей говорилось. [390] Весел беспечно, и жив разговором, и хохотом шумен Был их обед, для которого столько настряпали сами; Но никогда, и нигде, и никто не готовил такого Ужина людям, какой приготовил с Палладою грозный Муж для незваных гостей, беззаконных ругателей правды. Перевод В. А. Жуковского




Сборник Поэм