Михаил Лермонтов - Тамбовская казначейша



        Посвящение

 Пускай слыву я старовером,
 Мне все равно - я даже рад:
 Пишу Онегина размером;
 Пою, друзья, на старый лад.
 Прошу послушать эту сказку!
 Ее нежданую развязку
 Одобрите, быть может, вы
 Склоненьем легким головы.
 Обычай древний наблюдая,
 Мы благодетельным вином
 Стихи негладкие запьем,
 И пробегут они, хромая,
 За мирною своей семьей
 К реке забвенья на покой. 

            I

 Тамбов на карте генеральной
 Кружком означен не всегда,
 Он прежде город был опальной,
 Теперь же, право, хоть куда. 
 Там есть три улицы прямые,
 И фонари и мостовые,
 Там два трактира есть, один
 Московский, а другой Берлин.
 Там есть еще четыре будки,
 При них два будочника есть;
 По форме отдают вам честь,
 И смена им два раза в сутки;
 Там зданье лучшее острог...
 Короче, славный городок. 

            II

 Но скука, скука, боже правый,
 Гостит и там, как над Невой,
 Поит вас пресною отравой,
 Ласкает черствою рукой.
 И там есть чопорные франты,
 Неумолимые педанты,
 И там нет средства от глупцов
 И музыкальных вечеров;
 И там есть дамы - просто чудо!
 Дианы строгие в чепцах,
 С отказом вечным на устах.
 При них нельзя подумать худо:
 В глазах греховное прочтут,
 И вас осудят, проклянут. 

            III

 Вдруг оживился круг дворянский;
 Губернских дев нельзя узнать;
 Пришло известье: полк уланский
 В Тамбове будет зимовать.
 Уланы, ах! такие хваты...
 Полковник, верно, неженатый -
 А уж бригадный генерал
 Конечно даст блестящий бал.
 У матушек сверкнули взоры;
 Зато, несносные скупцы, 
 Неумолимые отцы
 Пришли в раздумье: сабли, шпоры
 Беда для крашеных полов...
 Так волновался весь Тамбов. 

            IV

 И вот однажды утром рано,
 В час лучший девственного сна,
 Когда сквозь пелену тумана
 Едва проглядывает Цна,
 Когда лишь куполы собора
 Роскошно золотит Аврора,
 И, тишины известный враг,
 Еще безмолвствовал кабак,
 - - - - - - - - -
 - - - - - - - - -
 Уланы справа-пошести
 Вступили в город; музыканты,
 Дремля на лошадях своих,
 Играли марш из Двух Слепых. 

            V

 Услыша ласковое ржанье
 Желанных вороных коней,
 Чье сердце, полное вниманья,
 Тут не запрыгало сильней?
 Забыта жаркая перина...
 "Малашка, дура, Катерина,
 Скорее туфли и платок!
 Да где Иван? какой мешок!
 Два года ставни отворяют..."
 Вот ставни настежь. Целый дом
 Трет стекла тусклые сукном -
 И любопытно пробегают
 Глаза опухшие девиц
 Ряды суровых, пыльных лиц. 

            VI

 "Ах, посмотри сюда, кузина
 Вот этот!" - "Где? майор?" - "О, нет!
 Как он хорош, а конь - картина,
 Да жаль, он, кажется, корнет...
 Как ловко, смело избочился...
 Поверишь ли, он мне приснился...
 Я после не могла уснуть..."
 И тут девическая грудь
 Косынку тихо поднимает -
 И разыгравшейся мечтой
 Слегка темнится взор живой.
 Но полк прошел. За ним мелькает
 Толпа мальчишек городских,
 Немытых, шумных и босых. 

            VII

 Против гостиницы Московской,
 Притона буйных усачей,
 Жил некто господин Бобковской,
 Губернский старый казначей.
 Давно был дом его построен;
 Хотя невзрачен, но спокоен;
 Меж двух облупленных колонн
 Держался кое-как балкон.
 На кровле треснувшие доски
 Зеленым мохом поросли;
 Зато пред окнами цвели
 Четыре стриженых березки
 Взамен гардин и пышных стор,
 Невинной роскоши убор. 

            VIII

 Хозяин был старик угрюмой
 С огромной лысой головой.
 От юных лет с казенной суммой
 Он жил как с собственной казной.
 В пучинах сумрачных расчета
 Блуждать была ему охота,
 И потому он был игрок
 (Его единственный порок).
 Любил налево и направо
 Он в зимний вечер прометнуть,
 Четвертый куш перечеркнуть,
 Рутеркой понтирнуть со славой,
 И талью скверною порой
 Запить Цимлянского струей.

            IX

 Он был врагом трудов полезных,
 Трибун Тамбовских удальцов,
 Гроза всех матушек уездных
 И воспитатель их сынков.
 Его крапленые колоды
 Не раз невинные доходы
 С индеек, масла и овса
 Вдруг пожирали в полчаса.
 Губернский врач, судья, исправник -
 Таков его всегдашний круг;
 Последний был делец и друг,
 И за столом такой забавник,
 Что казначейша иногда
 Сгорит, бывало, от стыда.

            X

 Я не поведал вам, читатель,
 Что казначей мой был женат.
 Благословил его создатель,
 Послав ему в супруге клад.
 Ее ценил он тысяч во сто,
 Хотя держал довольно просто
 И не выписывал чепцов
 Ей из столичных городов.
 Предав ей таинства науки, 
 Как бросить вздох иль томный взор,
 Чтоб легче влюбчивый понтёр
 Не разглядел проворной штуки,
 Меж тем догадливый старик
 С глаз не спускал ее на миг. 

            XI

 И впрямь Авдотья Николавна
 Была прелакомый кусок.
 Идет, бывало, гордо, плавно -
 Чуть тронет землю башмачок;
 В Тамбове не запомнят люди
 Такой высокой, полной груди:
 Бела как сахар, так нежна,
 Что жилка каждая видна.
 Казалося, для нежной страсти
 Она родилась. А глаза...
 Ну, что такое бирюза?
 Что небо? Впрочем я отчасти
 Поклонник голубых очей
 И не гожусь в число судей.

            XII

 А этот носик! эти губки,
 Два свежих розовых листка!
 А перламутровые зубки,
 А голос сладкий как мечта!
 Она картавя говорила,
 Нечисто Р произносила;
 Но этот маленький порок
 Кто извинить бы в ней не мог?
 Любил трепать ее ланиты
 Разнежась старый казначей.
 Как жаль, что не было детей
 У них! - о том причины скрыты;
 Но есть в Тамбове две кумы,
 У них, пожалуй, спросим мы.* 

            XIII

 Для большей ясности романа
 Здесь объявить мне вам пора,
 Что страстно влюблена в улана
 Была одна ее сестра.
 Она, как должно, тайну эту
 Открыла Дуне по-секрету.
 Вам не случалось двух сестер
 Замужних слышать разговор?
 О чем тут, боже справедливый,
 Не судят милые уста!
 О, русских нравов простота!
 Я, право, человек нелживый -
 А из-за ширмов раза два
 Такие слышал я слова... 

            XIV

 Итак тамбовская красотка
 Ценить умела уж усы
 - - - - - - - - -
 - - - - - - - - -
 Что ж? знание ее сгубило!
 Один улан, повеса милой
 (Я вместе часто с ним бывал),
 В трактире номер занимал
 Окно-в-окно с ее уборной.
 Он был мужчина в тридцать лет;
 Штабротмистр, строен как корнет;
 Взор пылкий, ус довольно черный:
 Короче, идеал девиц,
 Одно из славных русских лиц. 

            XV

 Он все отцовское именье
 Еще корнетом прокутил;
 С тех пор дарами провиденья
 Как птица божия он жил. 
 Он спать, лежать привык; не ведать,
 Чем будет завтра пообедать.
 Шатаясь по Руси кругом,
 То на курьерских, то верхом,
 То полупьяным ремонтёром,
 То волокитой отпускным,
 Привык он к случаям таким,
 Что я бы сам почел их вздором,
 Когда бы все его слова
 Хоть тень имели хвастовства. 

            XVI

 Страстьми земными несмущаем,
 Он не терялся никогда.
 И не смущен бы был и раем,
 Когда б попался и туда.* 
 Бывало, в деле, под картечью
 Всех рассмешит надутой речью,
 Гримасой, фарсой площадной,
 Иль неподдельной остротой.
 Шутя однажды после спора
 Всадил он другу пулю в лоб;
 Шутя и сам он лег бы в гроб -
 Иль стал душою заговора;
 Порой, незлобен как дитя,
 Был добр и честен, но шутя. 

            XVII

 Он не был тем, что волокитой
 У нас привыкли называть;
 Он не ходил тропой избитой,
 Свой путь умея пролагать;
 Не делал страстных изъяснений,
 Не становился на колени;
 А несмотря на то, друзья,
 Счастливей был, чем вы и я.
 - - - - - - - - - -
 - - - - - - - - - -
 - - - - - - - - - - 
 Таков-то был штабротмистр Гарин:
 По крайней мере мой портрет
 Был схож тому назад пять лет. 

            XVIII

 Спешил о редкостях Тамбова
 Он у трактирщика узнать.
 Узнал не мало он смешного -
 Интриг секретных шесть иль пять;
 Узнал, невесты как богаты,
 Где свахи водятся иль сваты;
 Но занял более всего
 Мысль беспокойную его
 Рассказ о молодой соседке.
 Бедняжка! думает улан:
 Такой безжизненный болван
 Имеет право в этой клетке
 Тебя стеречь - и я, злодей,
 Не тронусь участью твоей? 

            XIX

 К окну поспешно он садится,
 Надев персидский архалук;
 В устах его едва дымится
 Узорный бисерный чубук.
 На кудри мягкие надета
 Ермолка вишневого цвета
 С каймой и кистью золотой,
 Дар молдаванки молодой.
 Сидит и смотрит он прилежно...
 Вот, промелькнувши как во мгле,
 Обрисовался на стекле
 Головки милой профиль нежный;
 Вот будто стукнуло окно...
 Вот отворяется оно. 

            XX

 Еще безмолвен город сонной;
 На окнах блещет утра свет; 
 Еще по улице мощеной
 Не раздается стук карет...
 Что ж казначейшу молодую
 Так рано подняло? Какую
 Назвать причину поверней?
 Уж не бессонница ль у ней?
 На ручку опершись головкой,
 Она вздыхает, а в руке
 Чулок; но дело не в чулке -
 Заняться этим нам неловко...
 И если правду уж сказать -
 Ну кстати ль было б ей вязать!

            XXI

 Сначала взор ее прелестной
 Бродил по синим небесам,
 Потом склонился к поднебесной
 И вдруг... какой позор и срам!
 Напротив, у окна трактира,
 Сидит мужчина без мундира.
 Скорей, штабротмистр! ваш сертук!
 И поделом... окошко стук...
 И скрылось милое виденье.
 Конечно, добрые друзья,
 Такая грустная статья
 На вас навеяла б смущенье;
 Но я отдам улану честь -
 Он молвил: что ж? начало есть. 

            XXII

 Два дня окно не отворялось.
 Он терпелив. На третий день
 На стеклах снова показалась
 Ее пленительная тень;
 Тихонько рама заскрипела.
 Она с чулком к окну подсела.
 Но опытный заметил взгляд
 Ее заботливый наряд. 
 Своей удачею довольный,
 Он встал и вышел со двора -
 И не вернулся до утра.
 Потом, хоть было очень больно,
 Собрав запас душевных сил,
 Три дня к окну не подходил. 

            XXIII

 Но эта маленькая ссора
 Имела участь нежных ссор:
 Меж них завелся очень скоро
 Немой, но внятный разговор.
 Язык любви, язык чудесный,
 Одной лишь юности известный,
 Кому, кто раз хоть был любим,
 Не стал ты языком родным?
 В минуту страстного волненья
 Кому хоть раз ты не помог
 Близ милых уст, у милых ног?
 Кого под игом принужденья,
 В толпе завистливой и злой,
 Не спас ты, чудный и живой? 

            XXIV

 Скажу короче: в две недели
 Наш Гарин твердо мог узнать,
 Когда она встает с постели,
 Пьет с мужем чай, идет гулять.
 Отправится ль она к обедни -
 Он в церкви верно не последний;
 К сырой колонне прислонясь,
 Стоит все время не крестясь.
 Лучом краснеющей лампады
 Его лицо озарено:
 Как мрачно, холодно оно!
 А испытующие взгляды
 То вдруг померкнут, то блестят -
 Проникнуть в грудь ее хотят, 

            XXV

 Давно разрешено сомненье,
 Что любопытен нежный пол.
 Улан большое впечатленье
 На казначейшу произвел
 Своею странностью. Конечно
 Не надо было б мысли грешной
 Дорогу в сердце пролагать,
 Ее бояться и ласкать!
 - - - - - - - -
 - - - - - - - -
 - - - - - - - -
 Жизнь без любви такая скверность!
 А что, скажите, за предмет
 Для страсти муж, который сед? 

            XXVI

 Но время шло. "Пора к развязке!"
 Так говорил любовник мой.
 "Вздыхают молча только в сказке,
 А я не сказочный герой."
 Раз входит, кланяясь пренизко,
 Лакей. - Что это? - "Вот-с записка;
 Вам барин кланяться велел-с;
 Сам не приехал - много дел-с;
 Да приказал вас звать к обеду,
 А вечерком потанцовать.
 Он сам изволил так сказать."
 - Ступай, скажи, что я приеду. -
 И в три часа, надев колет,
 Летит штабротмистр на обед. 

            XXVII

 Амфитрион был предводитель -
 И в день рождения жены,
 Порядка ревностный блюститель,
 Созвал губернские чины
 И целый полк. Хотя бригадной 
 Заставил ждать себя изрядно
 И после целый день зевал,
 Но праздник в том не потерял.
 Он был устроен очень мило;
 В огромных вазах по столам
 Стояли яблоки для дам;
 А для мужчин в буфете было
 Еще с утра принесено
 В больших трех ящиках вино. 

            XXVIII

 Вперед подручку с генеральшей
 Пошел хозяин. Вот за стол
 Уселся от мужчин подальше
 Прекрасный, но стыдливый пол -
 И дружно загремел с балкона,
 Средь утешительного звона
 Тарелок, ложек и ножей,
 Весь хор уланских трубачей:
 Обычай древний, но прекрасный;
 Он возбуждает аппетит,
 Порою кстати заглушит
 Меж двух соседей говор страстный -
 Но в наше время решено,
 Что все старинное смешно. 

            XXIX

 Родов, обычаев боярских
 Теперь и следу не ищи,
 И только на пирах гусарских
 Гремят, как прежде, трубачи.
 О, скоро ль мне придется снова
 Сидеть среди кружка родного
 С бокалом влаги золотой
 При звуках песни полковой!
 И скоро ль ментиков червонных
 Приветный блеск увижу я,
 В тот серый час, когда заря 
 На строй гусаров полусонных
 И на бивак их у леска
 Бросает луч исподтишка! 

            XXX

 С Авдотьей Николавной рядом
 Сидел штабротмистр удалой -
 Впился в нее упрямым взглядом,
 Крутя усы одной рукой.
 Он видел, как в ней сердце билось...
 И вдруг - не знаю, как случилось -
 Ноги ее иль башмачка
 Коснулся шпорой он слегка.
 Тут началися извиненья,
 И завязался разговор;
 Два комплимента, нежный взор -
 И уж дошло до изъясненья...
 Да, да - как честный офицер!
 Но казначейша - не пример. 

            XXXI

 Она, в ответ на нежный шопот,
 Немой восторг спеша сокрыть,
 Невинной дружбы тяжкий опыт
 Ему решила предложить -
 Таков обычай деревенский!
 Помучить - способ самый женский.
 Но уж давно известна нам
 Любовь друзей и дружба дам!
 Какое адское мученье
 Сидеть весь вечер tete-a-tete,
 С красавицей в осьмнадцать лет
 - - - - - - - - - - -
 - - - - - - - - - - -
 - - - - - - - - - - - 

            XXXII

 Вобще я мог в году последнем
 В девицах наших городских 
 Заметить страсть к воздушным бредням
 И мистицизму. Бойтесь их!
 Такая мудрая супруга,
 В часы любовного досуга,
 Вам вдруг захочет доказать,
 Что 2 и 3 совсем не пять;
 Иль, вместо пламенных лобзаний,
 Магнетизировать начнет -
 И счастлив муж, коли заснет!..
 Плоды подобных замечаний
 Конечно б мог не ведать мир,
 Но польза, польза мой кумир. 

            XXXIII

 Я бал описывать не стану,
 Хоть это был блестящий бал.
 Весь вечер моему улану
 Амур прилежно помогал.
 Увы! молясь иной святыне*
 Не веруют амуру ныне;
 Забыт любви волшебный царь;
 Давно остыл его алтарь!
 Но за столичным просвещеньем
 Провинциалы не спешат;
 - - - - - - - - -
 - - - - - - - - -
 - - - - - - - - -
 - - - - - - - - - 

            XXXIV

 И сердце Дуни покорилось;
 Его сковал могучий взор...
 Ей дома целу ночь все снилось
 Бряцанье сабли или шпор.
 Поутру, встав часу в девятом,
 Садится в шлафоре измятом
 Она за вечную канву -
 Все тот же сон и наяву. 
 По службе занят муж ревнивый,
 Она одна - разгул мечтам!
 Вдруг дверью стукнули. "Кто там?
 Андрюшка! Ах, тюлень ленивый!.."
 Вот чей-то шаг - и перед ней
 Явился... только не Андрей. 

            XXXV

 Вы отгадаете, конечно,
 Кто этот гость нежданый был.
 Немного, может быть, поспешно
 Любовник смелый поступил;
 Но впрочем, взявши в рассмотренье
 Его минувшее терпенье
 И рассудив, легко поймешь,
 Зачем рискует молодежь.
 Кивнув легонько головою,
 Он к Дуне молча подошел
 И на лицо ее навел
 Взор, отуманенный тоскою;
 Потом стал длинный ус крутить,
 Вздохнул, и начал говорить: 

            XXXVI

 "Я вижу, вы меня не ждали -
 Прочесть легко из ваших глаз;
 Ах, вы еще не испытали,
 Что в страсти значит день, что час!
 Среди сердечного волненья
 Нет сил, нет власти, нет терпенья!
 Я здесь - на все решился я...
 Тебе я предан... ты моя!
 Ни мелочные толки света,
 Ничто, ничто не страшно мне;
 Презренье светской болтовне -
 Иль я умру от пистолета...
 О, не пугайся, не дрожи;
 Ведь я любим - скажи, скажи!.." 

            XXXVII

 И взор его притворно-скромной
 Склоняясь к ней, то угасал,
 То, разгораясь страстью томной,
 Огнем сверкающим пылал.
 Бледна, в смущеньи оставалась
 Она пред ним... Ему казалось,
 Что чрез минуту для него
 Любви наступит торжество...
 Как вдруг внезапный и невольной
 Стыд овладел ее душой -
 И, вспыхнув вся, она рукой
 Толкнула прочь его: "довольно,
 Молчите - слышать не хочу!
 Оставите ль? я закричу!.." 

            XXXVIII

 Он смотрит: это не притворство
 Не штуки - как ни говори -
 А просто женское упорство,
 Капризы - чорт их побери!
 И вот - о, верх всех унижений!
 Штабротмистр преклонил колени
 И молит жалобно; как вдруг
 Дверь настежь - и в дверях супруг.
 Красотка: "ах!" Они взглянули
 Друг другу сумрачно в глаза,
 Но молча разнеслась гроза,
 И Гарин вышел. Дома пули
 И пистолеты снарядил,
 Присел - и трубку закурил. 

            XXXIX

 И через час ему приносит
 Записку грязную лакей.
 Что это? чудо! Нынче просит
 К себе на вистик казначей, 
 Он именинник - будут гости...
 От удивления и злости
 Чуть не задохся наш герой.
 Уж не обман ли тут какой?
 Весь день проводит он в волненье.
 Настал и вечер наконец.
 Глядит в окно: каков хитрец -
 Дом полон, что за освещенье!
 А все засунуть - или нет? -
 В карман на случай пистолет. 

            XL

 Он входит в дом. Его встречает
 Она сама, потупя взор.
 Вздох полновесный прерывает
 Едва начатый разговор.
 О сцене утренней ни слова.
 Они друг другу чужды снова.
 Он о погоде говорит;
 Она "да-с, нет-с" и замолчит.
 Измучен тайною досадой,
 Идет он дальше в кабинет...
 Но здесь спешить нам нужды нет,
 Притом спешить нигде не надо.
 Итак позвольте отдохнуть,
 А там докончим как-нибудь. 

            XLI

 Я жить спешил в былые годы,
 Искал волнений и тревог,
 Законы мудрые природы
 Я безрассудно пренебрег.
 Что ж вышло? Право смех и жалость!
 Сковала душу мне усталость,
 А сожаленье день и ночь
 Твердит о прошлом. Чем помочь!
 Назад не возвратят усилья. 
 Так в клетке молодой орел,
 Глядя на горы и на дол,
 Напрасно не подъемлет крылья -
 Кровавой пищи не клюет,
 Сидит, молчит и смерти ждет. 

            XLII

 Ужель исчез ты, возраст милой,
 Когда все сердцу говорит,
 И бьется сердце с дивной силой,
 И мысль восторгами кипит?
 Не все ж томиться бесполезно
 Орлу за клеткою железной:
 Он свой воздушный прежний путь
 Еще найдет когда-нибудь,
 Туда, где снегом и туманом
 Одеты темные скалы,
 Где гнезда вьют одни орлы,
 Где тучи бродят караваном!
 Там можно крылья развернуть
 На вольный и роскошный путь! 

            XLIII

 Но есть всему конец на свете,
 И даже выспренним мечтам.
 Ну, к делу. Гарин в кабинете.
 О чудеса! Хозяин сам
 Его встречает с восхищеньем,
 Сажает, потчует вареньем,
 Несет шампанского стакан.
 "Иуда!" мыслит мой улан.
 Толпа гостей теснилась шумно
 Вокруг зеленого стола;
 Игра уж дельная была,
 И банк притом благоразумной.
 Его держал сам казначей
 Для облегчения друзей. 

            XLIV

 И так как господин Бобковский
 Великим делом занят сам,
 То здесь блестящий круг тамбовский
 Позвольте мне представить вам.
 Во-первых, господин советник,
 Блюститель нравов, мирный сплетник,
 За злато совесть и закон
 Готов продать охотно он.*
 А вот уездный предводитель,
 Весь спрятан в галстук, фрак до пят,
 Дискант, усы и мутный взгляд.
 А вот, спокойствия рачитель,
 Сидит и сам исправник - но
 Об нем уж я сказал давно. 

            XLV

 Вот, в полуфрачке, раздушеный,
 Времен новейших Митрофан,
 Нетесаный, недоученый,
 А уж безнравственный болван.
 Доверье полное имея
 К игре и знанью казначея,
 Он понтирует, как велят -
 И этой чести очень рад.
 Еще тут были... но довольно,
 Читатель милый, будет с вас.
 И так несвязный мой рассказ,
 Перу покорствуя невольно
 И своенравию чернил,
 Бог знает чем я испестрил. 

            XLVI

 Пошла игра. Один, бледнея,
 Рвал карты, вскрикивал; другой,
 Поверить проигрыш не смея,
 Сидел с поникшей головой. 
 Иные, при удачной тальи,
 Стаканы шумно наливали
 И чокались. Но банкомет
 Был нем и мрачен. Хладный пот
 По гладкой лысине струился.
 Он все проигрывал дотла.
 В ушах его дана, взяла
 Так и звучали. Он взбесился -
 И проиграл свой старый дом,
 И все, что в нем или при нем. 

            XLVII

 Он проиграл коляску, дрожки,
 Трех лошадей, два хомута,
 Всю мебель, женины сережки,
 Короче - все, все дочиста.
 Отчаянья и злости полный,
 Сидел он бледный и безмолвный.
 Уж было заполночь. Треща
 Одна погасла уж свеча.
 Свет утра синевато-бледной
 Вдоль по туманным небесам
 Скользил. Уж многим игрокам
 Сон прогулять казалось вредно,
 Как вдруг, очнувшись, казначей
 Вниманья просит у гостей. 

            XLVIII

 И просит важно позволенья
 Лишь талью прометнуть одну,
 Но с тем, чтоб отыграть именье,
 Иль "проиграть уж и жену".
 О страх! о ужас! о злодейство!
 И как доныне казначейство
 Еще терпеть его могло!
 Всех будто варом обожгло.
 Улан один прехладнокровно
 К нему подходит. "Очень рад",
 Он говорит, - "пускай шумят,
 Мы дело кончим полюбовно,
 Но только чур не плутовать -
 Иначе вам не сдобровать!" 

            XLIX

 Теперь кружок понтеров праздных
 Вообразить прошу я вас,
 Цвета их лиц разнообразных,
 Блистанье их очков и глаз,
 Потом усастого героя,
 Который понтирует стоя;
 Против него меж двух свечей
 Огромный лоб, седых кудрей
 Покрытый редкими клочками,
 Улыбкой вытянутый рот
 И две руки с колодой - вот
 И вся картина перед вами,
 Когда прибавим вдалеке
 Жену на креслах в уголке. 

            L

 Что в ней тогда происходило -
 Я не берусь вам объяснить;
 Ее лицо изобразило
 Так много мук, что, может быть,
 Когда бы вы их разгадали,
 Вы поневоле б зарыдали.
 Но пусть участия слеза
 Не отуманит вам глаза:
 Смешно участье в человеке,
 Который жил и знает свет.
 Рассказы вымышленных бед
 В чувствительном прошедшем веке
 Не мало проливали слёз...
 Кто ж в этом выиграл - вопрос? 

            LI

 Недолго битва продолжалась;
 Улан отчаянно играл;
 Над стариком судьба смеялась -
 И жребий выпал... час настал...
 Тогда Авдотья Николавна,
 Встав с кресел, медленно и плавно
 К столу в молчаньи подошла -
 Но только цвет ее чела
 Был страшно бледен; обомлела
 Толпа, - все ждут чего нибудь -
 Упреков, жалоб, слез - ничуть!
 Она на мужа посмотрела
 И бросила ему в лицо
 Свое венчальное кольцо -

            LII

 И в обморок. - Ее в охапку
 Схватив - с добычей дорогой,
 Забыв расчеты, саблю, шапку,
 Улан отправился домой.
 Поутру вестию забавной
 Смущен был город благонравной.
 Неделю целую спустя
 Кто очень важно, кто шутя
 Об этом все распространялись;
 Старик защитников нашел;
 Улана проклял милый пол -
 За что, мы, право, не дознались;
 Не зависть ли!.. Но нет, нет, нет;
 Ух! я не выношу клевет!.. 

            LIII

 И вот конец печальной были,
 Иль сказки - выражусь прямей.
 Признайтесь, вы меня бранили? 
 Вы ждали действия? страстей?
 Повсюду нынче ищут драмы,
 Все просят крови - даже дамы.
 А я, как робкий ученик,
 Остановился в лучший миг;
 Простым нервическим припадком
 Неловко сцену заключил,
 Соперников не помирил,
 И не поссорил их порядком.
 Что ж делать! Вот вам мой рассказ,
 Друзья; покамест будет с вас.




Сборник Поэм