Михаил Лермонтов - Измаил-Бей



        Часть вторая

		Высокие души, по природной гордости и силе, 
                Глубже всех чувствуют твои угрызения, Совесть!
                Страх, словно бич, повелевает низкой чернью,
                Ты же - истязатель смелого!
                     «Мармион». Сэр Вальтер-Скотт

             1 

 Шумит Аргуна мутною волной;
 Она коры не знает ледяной,
 Цепей зимы и хлада не боится;
 Серебряной покрыта пеленой,
 Она сама между снегов родится, 

 И там, где даже серна не промчится,
 Дитя природы, с детской простотой,
 Она, резвясь, играет и катится!
 Порою, как согнутее стекло,
 Меж длинных трав прозрачно и светло
 По гладким камням в бездну ниспадая,
 Теряется во мраке, и над ней
 С прощальным воркованьем вьется стая
 Пугливых сизых вольных голубей...
 Зеленым можжевельником покрыты,
 Над мрачной бездной гробовые плиты
 Висят и ждут, когда замолкнет вой,
 Чтобы упасть и всё покрыть собой.
 Напрасно ждут они! Волна не дремлет
 Пусть темнота кругом ее объемлет,
 Прорвет Аргуна землю где-нибудь
 И снова полетит в далекий путь! 

             2 

 На берегу ее кипучих вод
 Недавно новый изгнанный народ
 Аул построил свой — и ждал мгновенье,
 Когда свершить придуманное мщенье.
 Черкес готовил дерзостный набег,
 Союзники сбирались потаенно,
 И умный князь, лукавый Росламбек,
 Склонялся перед русскими смиренно,
 А между тем с отважною толпой
 Станицы разорял во тьме ночной,
 И, возвратясь в аул, на пир кровавый
 Он пленников дрожащих приводил,
 И уверял их в дружбе, и шутил,
 И головы рубил им для забавы. 

             3 

 Легко народом править, если он
 Одною общей страстью увлечен,
 Не должно только слишком завлекаться,
 Пред ним гордиться или с ним равняться,
 Не должно мыслей открывать своих 

 Иль спрашивать у подданных совета
 И забывать, что лучше гор златых
 Иному ласка и слова привета!
 Старайся первым быть везде, всегда,
 Не забывайся, будь в пирах умерен,
 Не трогай суеверий никогда
 И сам с толпой умей быть суеверен.
 Страшись сначала много успевать,
 Страшись народ к победам приучать,
 Чтоб в слабости своей он признавался,
 Чтоб каждый миг в спасителе нуждался,
 Чтоб он тебя не сравнивал ни с кем
 И почитал нуждою — принужденья.
 Умей отважно пользоваться всем
 И не проси никак вознагражденья!
 Народ — ребенок: он не хочет дать,
 Не покушайся вырвать — но украдь! 

             4 

 У Росламбека брат когда-то был,
 О нем жалеют шайки удалые:
 Отцом в Россию послан Измаил,
 И их надежду отняла Россия.
 Четырнадцати лет оставил он
 Края, где был воспитан и рожден,
 Чтоб знать законы и права чужие!
 Не под персидским шелковым ковром
 Родился Измаил, не песнью нежной
 Он усыплен был в сумраке ночном:
 Его баюкал бури вой мятежный!
 Когда он в первый раз открыл глаза,
 Его улыбку встретила гроза!
 В пещере темной, где, гонимый братом,
 Убийцею коварным, Бей-Булатом,
 Его отец таился много лет,
 Изгнанник новый, он увидел свет! 

             5 

 Как лишний меж людьми, своим рожденьем
 Он душу не обрадовал ничью
 И, хоть невинный, начал жизнь свою,
 Как многие кончают, — преступленьем. 

 Он материнской ласки не знавал:
 Не у груди, под буркою согретый, —
 Один провел младенческие леты,
 И ветер колыбель его качал,
 И месяц полуночи с ним играл!
 Он вырос меж землей и небесами,
 Не зная принужденья и забот.
 Привык он тучи видеть под ногами,
 А над собой один лазурный свод,
 И лишь орлы да скалы величавы
 С ним разделяли юные забавы.
 Он для великих создан был страстей,
 Он обладал пылающей душою,
 И бури юга отразились в ней
 Со всей своей ужасной красотою!..
 Но к русским послан он своим отцом,
 И с той поры известья нет об нем... 

             6 

 Горой от солнца заслоненный,
 Приют изгнанников смиренный,
 Между кизиловых дерев
 Аул рассыпан над рекою;
 Стоит отдельно каждый кров,
 В тени под дымной пеленою.
 Здесь в летний день, в полдневный жар,
 Когда с камней восходит пар,
 Толпа детей в траве играет,
 Черкес усталый отдыхает;
 Меж тем сидит его жена
 С работой в сакле одиноко,
 И песню грустную она
 Поет о родине далекой:
 И облака родных небес
 В мечтаньях видит уж черкес!
 Там луг душистей, день светлее!
 Роса перловая свежее;
 Там разноцветною дугой,
 Развеселясь, нередко дивы
 На тучах строят мост красивый,
 Чтоб от одной скалы к другой
 Пройти воздушною тропой; 

 Там в первый раз, еще несмелый,
 На лук накладывал он стрелы... 

             7 

 Дни мчатся. Начался байран.
 Везде веселье, ликованья;
 Мулла оставил алкоран,
 И не слыхать его призванья;
 Мечеть кругом освещена;
 Всю ночь над хладными скалами
 Огни краснеют за огнями,
 Как над земными облаками
 Земные звезды, но луна,
 Когда на землю взор наводит,
 Себе соперниц не находит,
 И, одинокая, она
 По небесам в сиянье бродит! 

             8 

 Уж скачка кончена давно,
 Стрельба затихнула: темно.
 Вокруг огня, певцу внимая,
 Столпилась юность удалая,
 И старики седые в ряд
 С немым вниманием стоят.
 На сером камне, безоружен,
 Сидит неведомый пришлец.
 Наряд войны ему не нужен:
 Он горд и беден — он певец!
 Дитя степей, любимец неба,
 Без злата он, но не без хлеба.
 Вот начинает: три струны
 Уж забренчали под рукою,
 И живо, с дикой простотою
 Запел он песню старины. 

             9 

    Черкесская песня

 Много дев у нас в горах,
 Ночь и звезды в их очах;
 С ними жить завидна доля,
 Но еще милее воля!
 Не женися, молодец,
 Слушайся меня:
 На те деньги, молодец,
 Ты купи коня! 

 Кто жениться захотел,
 Тот худой избрал удел,
 С русским в бой он не поскачет;
 Отчего? — жена заплачет!
 Не женися, молодец,
 Слушайся меня:
 На те деньги, молодец,
 Ты купи коня! 

 Не изменит добрый конь:
 С ним — и в воду и в огонь;
 Он как вихрь в степи широкой,
 С ним — всё близко, что далёко.
 Не женися, молодец,
 Слушайся меня:
 На те деньги, молодец,
 Ты купи коня! 

             10 

 Откуда шум? Кто эти двое?
 Толпа в молчанье раздалась.
 Нахмурив бровь, подходит князь,
 И рядом с ним лицо чужое.
 Три узденя за ними вслед.
 «Велик Алла и Магомет! —
 Воскликнул князь. — Сама могила
 Покорна им! В стране чужой
 Мой брат храним был их рукой:
 Вы узнаете ль Измаила?
 Между врагами он возрос, 

 Но не признал он их святыни,
 И в наши синие пустыни
 Одну лишь ненависть принес!» 

             11 

 И по долине восклицанья
 Восторга дикого гремят;
 Благословляя час свиданья,
 Вкруг Измаила стар и млад
 Теснятся, шепчут; поднимая
 На плечи маленьких ребят,
 Их жены смуглые, зевая,
 На князя нового глядят.
 Где ж Росламбек, кумир народа?
 Где тот, кем славится свобода?
 Один, забыт, перед огнем,
 Поодаль, с пасмурным челом,
 Стоял он, жертва злой досады.
 Давно ли привлекал он сам
 Все помышления, все взгляды?
 Давно ли по его следам
 Вся эта чернь, шумя, бежала?
 Давно ль, дивясь его делам,
 Их мать ребенку повторяла?
 И что же вышло? — Измаил,
 Врагов отечества служитель,
 Всю эту славу погубил
 Своим приездом? — И властитель,
 Вчерашний гордый полубог,
 Вниманья черни бестолковой
 К себе привлечь уже не мог!
 Ей всё пленительно, что ново!
«Простынет!» — мыслит Росламбек.
 Но если злобный человек
 Узнал уж зависть, то не может
 Совсем забыть ее никак;
 Ее насмешливый призрак
 И днем и ночью дух тревожит. 

             12 

 Война!.. Знакомый людям звук
 С тех пор, как брат от братних рук
 Пред алтарем погиб невинно... 

 Гремя, через Кавказ пустынный
 Промчался клик: война! война!
 И пробудились племена.
 На смерть идут они охотно.
 Умолк аул, где беззаботно
 Недавно слушали певца;
 Оружья звон, движенье стана —
 Вот ныне песни молодца,
 Вот удовольствия байрана!..
 «Смотри, как всякий биться рад
 За дело чести и свободы!..
 Так точно было в наши годы,
 Когда нас вел Ахмат-Булат!» —
 С улыбкой гордою шептали
 Между собою старики,
 Когда дорогой наблюдали
 Отважных юношей полки.
 Пора! кипят они досадой,
 Что русских нет, — им крови надо! 

             13 

 Зима проходит, облака
 Светлей летят по дальним сводам,
 В реке глядятся мимоходом,
 Но с гордым бешенством река,
 Крутясь, как змей, не отвечает
 Улыбке неба своего
 И белых путников его
 Меж тем упорно обгоняет.
 И ровны, прямы, как стена,
 По берегам темнеют горы;
 Их крутизна, их вышина
 Пленяют ум, пугают взоры.
 К вершинам их прицеплена
 Нагими красными корнями,
 Кой-где кудрявая сосна
 Стоит печальна и одна,
 И часто мрачными мечтами
 Тревожит сердце: так порой
 Властитель, полубог земной,
 На пышном троне, окруженный
 Льстецов толпою униженной, 

 Грустит о том, что одному
 На свете равных нет ему! 

             14 

 Завоевателю преграда
 Положена в долине той, —
 Из камней и дерев громада
 Аргуну давит под собой.
 К аулу нет пути иного,
 И мыслят горцы: «Враг лихой!
 Тебе могила уж готова!»
 Но прямо враг идет на них,
 И блеск орудий громовых
 Далёко сквозь туман играет.
 И Росламбек совет сзывает.
 Он говорит: «В тиши ночной
 Мы нападем на их отряды,
 Как упадают водопады
 В долину сонную весной...
 Погибнут молча наши гости,
 И их разбросанные кости,
 Добыча вранов и волков,
 Сгниют, лишенные гробов.
 Меж тем с боязнию лукавой
 Начнем о мире договор
 И втайне местию кровавой
 Омоем долгий наш позор». 

             15 

 Согласны все на подвиг ратный,
 Но не согласен Измаил.
 Взмахнул он шашкою булатной,
 И шумно с места он вскочил;
 Окинул вмиг летучим взглядом
 Он узденей, сидевших рядом,
 И, опустивши свой булат,
 Так отвечает брату брат:
 «Я не разбойник потаенный,
 Я видеть, видеть кровь люблю,
 Хочу, чтоб мною пораженный
 Знал руку грозную мою! 

 Как ты, я русских ненавижу,
 И даже более, чем ты,
 Но под покровом темноты
 Я чести князя не унижу!
 Иную месть родной стране,
 Иную славу надо мне!..»
 И поединка ожидали
 Меж братьев молча уздени;
 Не смели тронуться они.
 Он вышел — все еще молчали!.. 

             16 

 Ужасна ты, гора Шайтан,
 Пустыни старый великан.
 Тебя злой дух, гласит преданье,
 Построил дерзостной рукой,
 Чтоб хоть на миг свое изгнанье
 Забыть меж небом и землей.
 Здесь три столетья, очарован,
 Он тяжкой цепью был прикован,
 Когда надменный с новых скал
 Стрелой пророку угрожал.
 Как буркой ельником покрыта,
 Соседних гор она черней.
 Тропинка желтая прорыта
 Слезой отчаянья по ней;
 Она ни мохом, ни кустами
 Не зарастает никогда;
 Пестрея чудными следами,
 Она ведет... бог весть куда?
 Олень с ветвистыми рогами,
 Между высокими цветами,
 Одетый хмелем и плющом,
 Лежит, полуобъятый сном,
 И вдруг знакомый лай он слышит
 И чует близкого врага:
 Поднявши медленно рога,
 Минуту свежестью подышит,
 Росу с могучих плеч стряхнет
 И вдруг одним прыжком махнет
 Через утес; и вот он мчится,
 Тернов колючих не боится
 И хмель коварный грудью рвет: 

 Но, вольный путь пересекая,
 Пред ним тропинка роковая...
 Никем не зримая рука
 Царя лесов остановляет,
 И он, как гибель ни близка,
 Свой прежний путь не продолжает!.. 

             17 

 Кто ж под ужасною горой
 Зажег огонь сторожевой?
 Треща, краснея и сверкая,
 Кусты вокруг он озарил.
 На камень голову склоняя,
 Лежит поодаль Измаил:
 Его приверженцы хотели
 Идти за ним — но не посмели! 

             18 

 Вот что ему родной готовил край?
 Сбылись мечты! Увидел он свой рай,
 Где мир так юн, природа так богата,
 Но люди, люди... Что природа им?
 Едва успел обнять изгнанник брата,
 Уж клевета и зависть — всё над ним!
 Друзей улыбка, нежное свиданье,
 За что б другой творца благодарил,
 Всё то ему дается в наказанье,
 Но для терпенья ль создан Измаил?
 Бывают люди: чувства — им страданья;
 Причуда злой судьбы — их бытие;
 Чтоб самовластье показать свое,
 Она порой кидает их меж нами, —
 Так древле в море кинул царь алмаз,
 Но гордый камень в свой урочный час
 Ему обратно отдан был волнами!
 И детям рока места в мире нет,
 Они его пугают жизнью новой,
 Они блеснут — и сгладится их след,
 Как в темной туче след стрелы громовой.
 Толпа дивится часто их уму, 

 Но чаще обвиняет, потому
 Что в море бед, как вихри их ни носят,
 Они пособий от рабов не просят,
 Хотят их превзойти в добре и зле,
 И власти знак на гордом их челе. 

             19 

 «Бессмысленный! зачем отвергнул ты
 Слова любви, моленья красоты?
 Зачем, когда так долго с ней сражался,
 Своей судьбы ты детски испугался?
 Всё прежнее, незнаемый молвой,
 Ты б мог забыть близ Зары молодой,
 Забыть людей близ ангела в пустыне,
 Ты б мог любить, но не хотел! — и ныне
 Картины счастья живо пред тобой
 Проходят укоряющей толпой:
 Ты жмешь ей руку, грудь ее ‹и› плечи
 Целуешь в упоенье; ласки, речи,
 Исполненные счастья и любви,
 Ты чувствуешь, ты слышишь; образ милый,
 Волшебный взор — всё пред тобой, как было
 Еще недавно. Все мечты твои
 Так вероятны, что душа боится,
 Не веря им, вторично ошибиться!
 А чем ты это счастье заменил?» —
 Перед огнем так думал Измаил.
 Вдруг выстрел, два и много! — он вскочил
 И слушает, но всё утихло снова.
 И говорит он: «Это сон больного!» 

             20 

 Души волненьем утомлен,
 Опять на землю князь ложится.
 Трещит огонь, и дым клубится, —
 И что же? - призрак видит он!
 Перед огнем стоит, спокоен,
 На саблю опершись рукой,
 В фуражке белой русский воин,
 Печальный, бледный и худой. 

 Спросить хотелось Измаилу,
 Зачем оставил он могилу!
 И свет дрожащего огня,
 Упав на смуглые ланиты,
 Черкесу придал вид сердитый:
 «Чего ты хочешь от меня?»
 — «Гостеприимства и защиты! —
 Пришлец бесстрашно отвечал. —
 Свой путь в горах я потерял,
 Черкесы вслед за мной спешили
 И казаков моих убили,
 И верный конь под мною пал!
 Спасти, убить врага ночного
 Равно ты можешь! Не боюсь
 Я смерти: грудь моя готова.
 Твоей я чести предаюсь!»
 — «Ты прав, на честь мою надейся!
 Вот мой огонь: садись и грейся». 

             21 

 Тиха, прозрачна ночь была,
 Светила на небе блистали,
 Луна за облаком спала,
 Но люди ей не подражали.
 Перед огнем враги сидят,
 Хранят молчанье и не спят.
 Черты пришельца возбуждали
 У князя новые мечты,
 Они ему напоминали
 Давно знакомые черты, —
 То не игра воображенья.
 Он должен разрешить сомненья...
 И так пришельцу говорил
 Нетерпеливый Измаил:
 «Ты молод, вижу я! За славой
 Привыкнув гнаться, ты забыл,
 Что славы нет в войне кровавой
 С необразованной толпой!
 За что завистливой рукой
 Вы возмутили нашу долю?
 За то, что бедны мы и волю
 И степь свою не отдадим 

 За злато роскоши нарядной;
 За то, что мы боготворим,
 Что презираете вы хладно!
 Не бойся, говори смелей:
 Зачем ты нас возненавидел,
 Какою грубостью своей
 Простой народ тебя обидел?» 

             22 

 «Ты ошибаешься, черкес! —
 С улыбкой русский отвечает. —
 Поверь: меня, как вас, пленяет
 И водопад и темный лес;
 С восторгом ваши льды я вижу,
 Встречая пышную зарю,
 И ваше племя я люблю,
 Но одного я ненавижу!
 Черкес он родом, не душой,
 Ни в чем, ни в чем не схож с тобой!
 Себе иль князю Измаилу
 Клялся я здесь найти могилу...
 К чему опять ты мрачный взор
 Мохнатой шапкой закрываешь?
 Твое молчанье мне укор;
 Но выслушай, ты всё узнаешь...
 И сам досадой запылаешь... 

             23 

 Ты знаешь, верно, что служил
 В российском войске Измаил,
 Но, образованный, меж нами
 Родными бредил он полями,
 И всё черкес в нем виден был.
 В пирах и битвах отличался
 Он перед всеми! Томный взгляд
 Восточной негой отзывался:
 Для наших женщин он был яд!
 Воспламенив их вображенье,
 Повелевал он без труда,
 И за проступок наслажденье
 Не почитал он никогда; 

 Не знаю — было то презренье
 К законам стороны чужой
 Или испорченные чувства!..
 Любовью женщин, их тоской
 Он веселился как игрой,
 Но избежать его искусства
 Не удалося ни одной. 

             24 

 Черкес! видал я здесь прекрасных,
 Свободы нежных дочерей,
 Но не сравню их взоров страстных
 С приветом северных очей.
 Ты не любил! Ни слов опасных,
 Ни уст волшебных не знавал:
 Кудрями девы золотыми
 Ты в упоенье не играл,
 Ты клятвам страсти не внимал,
 И не был ты обманут ими!
 Но я любил! Судьба меня
 Блестящей радугой манила,
 Невольно к бездне подводила...
 И ждал я счастливого дня!
 Своей невестой дорогою
 Я смел уж ангела назвать,
 Невинным ласкам отвечать
 И с райской девой забывать,
 Что рая нет уж под луною.
 И вдруг ударил страшный час,
 Причина долголетней муки:
 Призыв войны, отчизны глас,
 Раздался вестником разлуки.
 Как дым рассеялись мечты!
 Тот день я буду помнить вечно...
 Черкес! черкес! ни с кем, конечно,
 Ни с кем не расставался ты! 

             25 

 В то время Измаил случайно
 Невесту увидал мою,
 И страстью запылал он тайно! 

 Меж тем как в дальном я краю
 Искал в боях конца иль славы,
 Сластолюбивый и лукавый,
 Он сердце девы молодой
 Опутал сетью роковой.
 Как он умел слезой притворной
 К себе доверенность вселять!
 Насмешкой — скромность побеждать
 И, побеждая, вид покорный
 Хранить иль весь огонь страстей
 Мгновенно открывать пред ней!
 Он очертил волшебным кругом
 Ее желанья; ведал он,
 Что быть не мог ее супругом,
 Что разделял их наш закон,
 И обольщенная упала
 На грудь убийцы своего!
 Кроме любви, она не знала,
 Она не знала ничего... 

             26 

 Но скоро скуку пресыщенья
 Постиг виновный Измаил!
 Таиться не было терпенья,
 Когда погас минутный пыл.
 Оставил жертву обольститель
 И удалился в край родной,
 Забыв, что есть на небе мститель,
 А на земле еще другой!
 Моя рука его отыщет
 В толпе, в лесах, в степи пустой,
 И казни грозной меч просвищет
 Над непреклонной головой.
 Пусть лик одежда изменяет:
 Не взор — душа врага узнает! 

             27 

 Черкес, ты понял, вижу я,
 Как справедлива месть моя!
 Уж на устах твоих проклятья!
 Ты, внемля, вздрагивал не раз... 

 О, если б мог пересказать я,
 Изобразить ужасный час,
 Когда прелестное созданье
 Я в униженье увидал
 И безотчетное страданье
 В глазах увядших прочитал!
 Она рассудок потеряла:
 Рядилась, пела ‹и› плясала
 Иль, сидя молча у окна,
 По целым дням, как бы не зная,
 Что изменил он ей, вздыхая,
 Ждала изменника она.
 Вся жизнь погибшей девы милой
 Остановилась на былом;
 Ее безумье даже было
 Любовь к нему и мысль об нем...
 Какой душе не знал он цену!..»
 И долго русский говорил
 Про месть, про счастье, про измену, —
 Его не слушал Измаил.
 Лишь знает он да бог единый,
 Что под спокойною личиной
 Тогда происходило в нем.
 Стеснив дыханье, вверх лицом
 (Хоть сердце гордое и взгляды
 Не ждали от небес отрады)
 Лежал он на земле сырой,
 Как та земля и мрачный и немой! 

             28 

 Видали ль вы, как хищные и злые
 К оставленному трупу в тихий дол
 Слетаются наследники земные —
 Могильный ворон, коршун и орел?
 Так есть мгновенья, краткие мгновенья,
 Когда, столпясь, все адские мученья
 Слетаются на сердце — и грызут!
 Века печали стоят тех минут.
 Лишь дунет вихрь — и сломится лилея,
 Таков с душой кто слабою рожден,
 Не вынесет минут подобных он,
 Но мощный ум, крепясь и каменея, 

 Их превращает в пытку Прометея!
 Не сгладит время их глубокий след:
 Всё в мире есть — забвенья только нет! 

             29 

 Светает. Горы снеговые
 На небосклоне голубом
 Зубцы подъемлют золотые;
 Слилися с утренним лучом
 Края волнистого тумана,
 И на верху горы Шайтана
 Огонь, стыдясь перед зарей,
 Бледнеет; тихо приподнялся,
 Как перед смертию больной,
 Угрюмый князь с земли сырой.
 Казалось, вспомнить он старался
 Рассказ ужасный и желал
 Себя уверить он, что спал;
 Желал бы счесть он всё мечтою...
 И по челу провел рукою,
 Но грусть — жестокий властелин!
 С чела не сгладил он морщин. 

             30 

 Он встал, он хочет непременно
 Пришельцу быть проводником.
 Не зная думать что о нем,
 Согласен юноша смущенный.
 Идут они глухим путем,
 Но их тревожит всё: то птица
 Из-под ноги у них вспорхнет,
 То краснобокая лисица
 В кусты цветущие нырнет.
 Они всё ниже, ниже сходят
 И рук от сабель не отводят.
 Через опасный переход
 Спешат, нагнувшись, без оглядки,
 И вновь на холм крутой взошли,
 И цепью русские палатки,
 Как на ночлеге журавли,
 Белеют смутно уж вдали! 

 Тогда черкес остановился,
 За руку путника схватил
 И — кто бы, кто не удивился? —
 По-русски с ним заговорил. 

             31 

 «Прощай! ты можешь безопасно
 Теперь идти в шатры свои,
 Но, если веришь мне, напрасно
 Ты хочешь потопить в крови
 Свою печаль! Страшись: быть может,
 Раскаянье прибавишь к ней.
 Болезни этой не поможет
 Ни кровь врага, ни речь друзей!
 Напрасно здесь, в краю далеком,
 Ты губишь прелесть юных дней;
 Нет, не достать вражде твоей
 Главы, постигнутой уж роком!
 Он палачам судей земных
 Не уступает жертв своих!
 Твоя б рука не устрашила
 Того, кто борется с судьбой:
 Ты худо знаешь Измаила;
 Смотри ж, он здесь, перед тобой!»
 И с видом гордого презренья
 Ответа князь не ожидал.
 Он скрылся меж уступов скал —
 И долго русский без движенья
 Один как вкопанный стоял. 

             32 

 Меж тем, перед горой Шайтаном
 Расположась военным станом,
 Толпа черкесов удалых
 Сидела вкруг огней своих.
 Они любили Измаила,
 С ним вместе слава иль могила —
 Им всё равно! лишь только б с ним!
 Но не могла б судьба одним
 И нежным чувством меж собою 

 Сковать людей с умом простым
 И с беспокойною душою:
 Их всех обидел Росламбек!
 (Таков повсюду человек.) 

             33 

 Сидят наездники беспечно,
 Курят турецкий свой табак,
 И князя ждут они. «Конечно,
 Когда исчезнет ночи мрак,
 Он к нам сойдет, и взор орлиный
 Смирит враждебные дружины,
 И вздрогнут перед ним они,
 Как Росламбек и уздени!» —
 Так, песню воли напевая,
 Шептала шайка удалая. 

             34 

 Безмолвно, грустно, в стороне,
 Подняв глаза свои к луне,
 Подруге дум любви мятежной,
 Прекрасный юноша стоял —
 Цветок, для смерти слишком нежный!
 Он также Измаила ждал,
 Но не беспечно. Трепет тайный
 Порывам сердца изменял,
 И вздох тяжелый, не случайный,
 Не раз из груди вылетал.
 И он явился к Измаилу,
 Чтоб разделить с ним — хоть могилу!
 Увы! такая ли рука
 В куски изрубит казака?
 Такой ли взор, стыдливый, скромный,
 Глядит на мир, чтоб видеть кровь?
 Зачем он здесь, и ночью темной,
 Лицом прелестный, как любовь,
 Один в кругу черкесов праздных,
 Жестоких, буйных, безобразных?
 Хотя страшился он сказать,
 Нетрудно было б отгадать, 

 Когда б... Но сердце, чем моложе,
 Тем боязливее, тем строже
 Хранит причину от людей
 Своих надежд, своих страстей.
 И тайна юного Селима,
 Чуждаясь уст, ланит, очей,
 От любопытных, как от змей,
 В груди сокрылась невредима!




Сборник Поэм