Михаил Лермонтов - Джулио



           Вступление


 Осенний день тихонько угасал
 На высоте гранитных шведских скал.
 Туман облек поверхности озер,
 Так что едва заметить мог бы взор
 Бегущий белый парус рыбака.
 Я выходил тогда из рудника,
 Где золото, земных трудов предмет,
 Там люди достают уж много лет;
 Здесь обратились страсти все в одну,
 И вечный стук тревожит тишину;
 Между столпов гранитных и аркад
 Блестит огонь трепещущих лампад,
 Как мысль в уме, подавленном тоской,
 Кидая свет бессильный и пустой!..

 Но если очи, в бесприветной мгле
 Угасшие, морщины на челе,
 Но если бледный вялый цвет ланит
 И равнодушный молчаливый вид,
 Но если вздох, потерянный в тиши,
 Являют грусть глубокую души, -
 О! не завидуйте судьбе такой.
 Печальна жизнь в могиле золотой.
 Поверьте мне, немногие из них
 Могли собрать плоды трудов своих.

 Не нахожу достаточных речей,
 Чтоб описать восторг души моей,
 Когда я вновь взглянул на небеса,
 И освежила голову роса.
 Тянулись цепью острые скалы
 Передо мной; пустынные орлы
 Носилися, крича средь высоты.
 Я зрел вдали кудрявые кусты
 У озера спокойных берегов
 И стебли черные сухих дубов.
 От рудника вился, желтея, путь...
 Как я желал скорей в себя вдохнуть
 Прохладный воздух, вольный, как народ
 Тех гор, куда сей узкий путь ведет.

 Вожатому подарок я вручил,
 Но, признаюсь, меня он удивил,
 Когда не принял денег. Я не мог
 Понять, зачем, и снова в кошелек
 Не смел их положить... Его черты
 (Развалины минувшей красоты,
 Хоть не являли старости оне),
 Казалося, знакомы были мне.

 И подойдя, взяв за руку меня:
 "Напрасно б, - он сказал, - скрывался я!
 Так, Джюлио пред вами, но не тот,
 Кто по струям венецианских вод
 В украшенной гондоле пролетал.
 Я жил, я жил и много испытал;
 Не для корысти я в стране чужой:
 Могилы тьма сходна с моей душой,
 В которой страсти, лета и мечты
 Изрыли бездну вечной пустоты...
 Но я молю вас только об одном,
 Молю: возьмите этот свиток.
 В нем, В нем мир всю жизнь души моей найдет -
 И, может быть, он вас остережет!"
 Тут скрылся быстро пасмурный чудак,
 И посмеялся я над ним; бедняк,
 Я полагал, рассудок потеряв,
 Не потерял еще свой пылкий нрав;
 Но, пробегая свиток (видит бог),
 Я много слез остановить не мог.

 * * *

 Есть край: его Италией зовут;
 Как божьи птицы, мнится, там живут
 Покойно, вольно и беспечно. И прошлец,
 Германии иль Англии жилец,
 Дивится часто счастию людей,
 Скрывающих улыбкою очей
 Безумный пыл и тайный яд страстей.
 Вам, жителям холодной стороны,
 Не перенять сей ложной тишины,
 Хотя ни месть, ни ревность, ни любовь
 Не могут в вас зажечь так сильно кровь,
 Как в том, кто близ Неаполя рожден:
 Для крайностей ваш дух не сотворен!..
 Спокойны вы!., на ваш унылый край
 Навек я променял сей южный рай,
 Где тополи, обвитые лозой,
 Хотят шатер достигнуть голубой,
 Где любят моря синие валы
 Баюкать тень береговой скалы...

 Вблизи Неаполя мой пышный дом
 Белеется на берегу морском,
 И вкруг него веселые сады;
 Мосты, фонтаны, бюсты и пруды
 Я не могу на память перечесть;
 И там у вод, в лимонной роще, есть
 Беседка; всех других она милей,
 Однако вспомнить я боюсь об ней.
 Она душистым запахом полна,
 Уединенна и всегда темна.
 Ах! здесь любовь моя погребена;
 Здесь крест, нагнутый временем, торчит
 Над холмиком, где Лоры труп сокрыт.

 При верной помощи теней ночных,
 Бывало, мы, укрывшись от родных,
 Туманною озарены луной,
 Спешили с ней туда рука с рукой;
 И Лора, лютню взяв, певала мне...
 Ее плечо горело как в огне,
 Когда к нему я голову склонял
 И пойманные кудри целовал...
 Как гордо волновалась грудь твоя,
 Коль, очи в очи томно устреми,
 Твой Джюлио слова любви твердил;
 Лукаво милый пальчик мне грозил,
 Когда я, у твоих склоняясь ног,
 Восторг в душе остановить не мог...

 Случалось, после я любил сильней,
 Чем в этот раз; но жалость лишь о сей
 Любви живет, горит в груди моей.
 Она прошла, таков судьбы закон,
 Неумолим и непреклонен он,
 Хотя щадит луны любезной свет,
 Как памятник всего, чего уж нет.

 О тень священная! простишь ли ты
 Тому, кто обманул твои мечты,
 Кто обольстил невинную тебя
 И навсегда оставил, не скорбя?
 Я страсть твою употребил во зло,
 Но ты взгляни на бледное чело,
 Которое изрыли не труды, -
 На нем раскаянья и мук следы;
 Взгляни на степь, куда я убежал,
 На снежные вершины шведских скал,
 На эту бездну смрадной темноты,
 Где носятся, как дым, твои черты,
 На ложе, где с рыданием, с тоской
 Кляну себя с минуты роковой...
 И сжалься, сжалься, сжалься надо мной!..
 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 Когда мы женщину обманем, тайный страх
 Живет для нас в младых ее очах;
 Как в зеркале, вину во взоре том
 Мы различив, укор себе прочтем.
 Вот отчего, оставя отчий дом,
 Я поспешил, бессмысленный, бежать,
 Чтоб где-нибудь рассеянье сыскать!
 Но с Лорой я проститься захотел.
 Я объявил, что мне в чужой предел
 Отправиться на много должно лет,
 Чтоб осмотреть великий божий свет.
 "Зачем тебе! - воскликнула она, -
 Что даст тебе чужая сторона,
 Когда ты здесь не хочешь быть счастлив?..
 Подумай, Джюлио! - тут, взор склонив,
 Она меня рукою обняла, -
 Ах, я почти уверена была,
 Что не откажешь в просьбе мне одной:
 Не покидай меня, возьми с собой,
 Не преступи вторично свой обет...
 Теперь... ты должен знать!.." - "Нет, Лора, нет! -
 Воскликнул я, - оставь меня, забудь;
 Привязанность былую не вдохнуть
 В холодную к тебе отныне грудь;
 Как странники на небе, облака,
 Свободно сердце и любовь легка".
 И, побледнев как будто бы сквозь сна,
 В ответ сказала тихо мне она:
 "Итак, прости навек, любезный мой;
 Жестокий друг, обманщик дорогой;
 Когда бы знал, что оставляешь ты...
 Однако прочь безумные мечты,
 Надежда! сердце это не смущай...
 Ты более не мой... прощай!.. прощай!..
 Желаю, чтоб тебя в чужой стране
 Не мучила бы память обо мне..."

 То был глубокий вещей скорби глас.
 Так мы расстались. Кто жалчей из нас,
 Пускай в своем уме рассудит тот,
 Кто некогда сии листы прочтет.

 Зачем цену утраты на земле
 Мы познаем, когда уж в вечной мгле
 Сокровище потонет, и никак
 Нельзя разгнать его покрывший мрак?
 Любовь младых, прелестных женских глаз,
 По редкости, сокровище для нас
 (Так мало дев, умеющих любить);
 Мы день и ночь должны его хранить;
 И горе! если скроется оно:
 Навек блаженства сердце лишено.
 Мы только раз один в кругу земном
 Горим взаимной нежности огнем.

 Пять целых лет провел в Париже я.
 Шалил, именье с временем губя;
 Первоначальной страсти жар святой
 Я называл младенческой мечтой.
 Дорога славы, заманив мой взор,
 Наскучила мне. Совести укор
 Убить любовью новой захотев,
 Я стал искать беседы юных дев;
 Когда же охладел к ним наконец,
 Представила мне дружба свой венец;
 Повеселив меня немного дней,
 Распался он на голове моей...
 Я стал бродить, печален и один;
 Меня уверили, что это сплин;
 Когда же надоели доктора,
 Я хладнокровно их согнал с двора.

 Душа моя была пуста, жестка.
 Я походил тогда на бедняка:
 Надеясь клад найти, глубокий ров
 Он ископал среди своих садов,
 Испортить не страшась гряды цветов,
 Рыл, рыл - вдруг что-то застучало - он
 Вздрогнул... предмет трудов его найден -
 Приблизился... торопится... глядит:
 Что ж? - перед ним гнилой скелет лежит

 "Заботы вьются в сумраке ночей
 Вкруг ложа мягкого, златых кистей;
 У изголовья совесть-скорпион
 От вежд засохших гонит сладкий сон;
 Как ветр преследует по небу вдаль
 Оторванные тучки, так печаль,
 В одну и ту же с нами сев ладью,
 Не отстает ни в куще, ни в бою",-
 Так римский говорит поэт-мудрец.
 Ах! это испытал я наконец,
 Отправившись, не зная сам куда,
 И с Сеною простившись навсегда!..
 Ни диких гор Швейцарии снега,
 Ни Рейна вдохновенные брега,
 Ничем мне ум наполнить не могли
 И сердцу ничего не принесли.
 . . . . . . . . . . . . . . . .
 . . . . . . . . . . . . . . . .

 Венеция! о, как прекрасна ты,
 Когда, как звезды спавши с высоты,
 Огни по влажным улицам твоим
 Скользят; и с блеском синим, золотым
 То затрепещут и погаснут вдруг,
 То вновь зажгутся; там далекий звук,
 Как благодарность в злой душе, порой
 Раздастся и умрет во тьме ночной:
 То песнь красавицы, с ней друг ея;
 Они поют, и мчится их ладья.
 Народ, теснясь на берегу, кипит.
 Оттуда любопытный взор следит
 Какой-нибудь красивый павильон,
 Который бегло в волнах отражен.
 Разнообразный плеск и весел шум
 Приводят много чувств и много дум;
 И много чудных случаев рождал
 Ничем не нарушимый карнавал.

 Я прихожу в гремящий маскерад,
 Нарядов блеск там ослепляет взгляд;
 Здесь не узнает муж жены своей.
 Какой-нибудь лукавый чичисбей,
 Под маской, близ него проходит с ней;
 И муж готов божиться, что жена
 Лежит в дому отчаянно больна...
 Но если все проник ревнивый взор -
 Тотчас кинжал решит недолгий спор,
 Хотя ненужно пролитая кровь
 Уж не воротит женскую любовь!..
 Так мысля, в зале тихо я блуждал
 И разных лиц движенья наблюдал;
 Но, как пустые грезы снов пустых,
 Чтоб рассказать, я не запомню их.
 И вижу маску: мне грозит она.
 Огонь паров застольного вина
 Смутил мой ум, волнуя кровь мою.
 Я домино окутался, встаю,
 Открыл лицо, за тайным чудаком
 Стремлюсь и покидаю шумный дом.
 Быстрее ног преследуют его
 Мои глаза, не помня ничего;
 Вослед за ним, хотя и не хотел,
 На лестницу крутую я взлетел!..

 Огромные покои предо мной,
 Отделаны с искусственной красой;
 Сияли свечи яркие в углах,
 И живопись дышала на стенах.
 Ни блеск, ни сладкий аромат цветов
 Желаньем ускоряемых шагов
 Остановить в то время не могли:
 Они меня с предчувствием несли
 Туда, где, на диване опустясь,
 Мой незнакомец, бегом утомясь,
 Сидел; уже я близко у дверей -
 Вдруг (изумление души моей
 Чьи краски на земле изобразят?)
 С него упал обманчивый наряд -
 И женщина единственной красы
 Стояла близ меня. Ее власы
 Катились на волнуемую грудь
 С восточной негой... я не смел дохнуть,
 Покуда взор, весь слитый из огня,
 На землю томно не упал с меня.
 Ах! он стрелой во глубь мою проник!
 Не выразил бы чувств моих в сей миг
 Ни ангельский, ни демонский язык!..

 Средь гор кавказских есть, слыхал я, грот,
 Откуда Терек молодой течет,
 О скалы неприступные дробясь;
 С Казбека в пропасть иногда скатясь,
 Отверстие лавина завалит,
 Как мертвый, он на время замолчит...
 Но лишь враждебный снег промоет он,
 Быстрей его не будет Аквилон;
 Беги сайгак от берега в тот час
 И жаждущий табун - умчит он вас,
 Сей ток, покрытый пеною густой,
 Свободный, как чеченец удалой.
 Так и любовь, покрыта скуки льдом,
 Прорвется и мучительным огнем
 Должна свою разрушить колыбель,
 Достигнет или не достигнет цель!..
 И беден тот, кому судьбина, дав
 И влюбчивый и своевольный нрав,
 Позволила узнать подробно мир,
 Где человек всегда гоним и сир,
 Где жизнь - измен взаимных вечный ряд,
 Где память о добре и зле - все яд,
 И где они, покорствуя страстям,
 Приносят только сожаленье нам!

 Я был любим, сам страстию пылал
 И много дней Мелиной обладал,
 Летучих наслаждений властелин.
 Из этих ден я не забыл один:
 Златило утро дальний небосклон,
 И запах роз с брегов был разнесен
 Далеко в море; свежая волна,
 Играющим лучом пробуждена,
 Отзывы песни рыбаков несла...
 В ладье, при верной помощи весла,
 Неслися мы с Мелиною сам-друг,
 Внимая сладкий и небрежный звук;
 За нами, в блеске утренних лучей,
 Венеция, как пышный мавзолей
 Среди песков Египта золотых,
 Из волн поднявшись, озирала их.
 В восторге я твердил любви слова
 Подруге пламенной; моя глава,
 Когда я спорить уставал с водой,
 В колена ей склонялася порой.
 Я счастлив был; не ведомый никем,
 Казалось, я покоен был совсем,
 И в первый раз лишь мог о том забыть,
 О чем грустил, не зная возвратить.
 Но дьявол, сокрушитель благ земных,
 Блаженство нам дарит на краткий миг,
 Чтобы удар судьбы сразил сильней,
 Чтобы с жестокой тягостью своей
 Несчастье унесло от жадных глаз
 Все, что ему еще завидно в нас.

 Однажды (ночь на город уж легла,
 Луна как в дыме без лучей плыла
 Между сырых туманов; ветр ночной,
 Багровый запад с тусклою луной -
 Все предвещало бури; но во мне
 Уснули, мнилось, навсегда оне)
 Я ехал к милой; радость и любовь
 Мою младую волновали кровь;
 Я был любим Мелиной, был богат,
 Все вкруг мне веселило слух и взгляд;
 Роптанье струй, мельканье челноков,
 Сквозь окна освещение домов,
 И баркаролла мирных рыбаков.
 К красавице взошел я; целый дом
 Был пуст и тих, как завоеван сном;
 Вот - проникаю в комнаты - и вдруг
 Я роковой вблизи услышал звук,
 Звук поцелуя... праведный творец,
 Зачем в сей миг мне не послал конец?
 Зачем, затрепетав как средь огня,
 Не выскочило сердце из меня?
 Зачем, окаменевший, я опять
 Движенье жизни должен был принять?..

 Бегу, стремлюсь - трещит - и настежь дверь!..
 Кидаюся, как разъяренный зверь,
 В ту комнату, и быстрый шум шагов
 Мой слух мгновенно поразил - без слов,
 Схватив свечу, я в темный коридор,
 Где, ревностью пылая, встретил взор
 Скользящую, как некий дух ночной,
 По стенам тень. Дрожащею рукой
 Схватив кинжал, машу перед собой!
 И вот настиг; в минуту удержу -
 Рука... рука... хочу схватить - гляжу:
 Недвижная, как мертвая, бледна,
 Мне преграждает дерзкий путь она!
 Подъемлю злобно очи... страшный вид!..
 Качая головой, призрак стоит.
 Кого ж я в нем, встревоженный.узнал?
 Мою обманутую Лору!..
 ...Я упал!

 Печален степи вид, где без препон
 Скитается летучий Аквилон
 И где кругом, как зорко ни смотри,
 Встречаете березы две иль три,
 Которые под синеватой мглой
 Чернеют вечером в дали пустой;
 Так жизнь скучна, когда боренья нет;
 В ней мало дел мы можем в цвете лет,
 В минувшее проникнув, различить,
 Она души не будет веселить;
 Но жребий я узнал совсем иной;
 Убит я не был раннею тоской...
 Страстей огонь, неизлечимый яд,
 Еще теперь в душе моей кипят...
 И их следы узнал я в этот раз.
 В беспамятстве, не открывая глаз,
 Лежал я долго; кто принес меня
 Домой, не мог узнать я. День от дня
 Рассудок мой свежей и тверже был;
 Как вновь меня внезапно посетил
 Томительный и пламенный недуг.
 Я был при смерти. Ни единый друг
 Не приходил проведать о больном...
 Как часто в душном сумраке ночном
 Со страхом пробегал я жизнь мою,
 Готовяся предстать пред судию;
 Как часто, мучим жаждой огневой,
 Я утолить ее не мог водой,
 Задохшейся и теплой и гнилой;
 Как часто хлеб перед лишенным сил
 Черствел, хотя еще не тронут был;
 И скольких слез, стараясь мужем быть,
 Я должен был всю горечь проглотить!..

 И долго я томился. Наконец,
 Родных полей блуждающий беглец,
 Я возвратился к ним.
 В большом саду
 Однажды я, задумавшись, иду,
 И вдруг пред мной беседка. Узнаю
 Зеленый свод, где я сказал: "люблю"
 Невинной Лоре (я еще об ней
 Не спрашивал соседственных людей),
 Но страх пустой мой ум преодолел.
 Вхожу, и что ж бродящий взгляд узрел?
 Могилу! - свежий летний ветерок
 Порою нес увялый к ней листок,
 И, незабудками испещрена,
 Дышала сыростью и мглой она.
 Не ужасом, но пасмурной тоской
 Я был подавлен в миг сей роковой!
 Презренье, гордость в этой тишине
 Старались жалость победить во мне.
 Так вот что я любил!., так вот о ком
 Я столько дум питал в уме моем!..
 И стоило ль любить и покидать,
 Чтобы странам чужим нести казать
 Испорченное сердце (плод страстей),
 В чем недостатка нет между людей?..
 Так вот что я любил! клянусь, мой бог,
 Ты лучшую ей участь дать не мог;
 Пресечь должна кончина бытие:
 Чем раньше, тем и,лучше для нее!

 И блещут, дева, незабудки над тобой,
 Хотя забвенья стали пеленой;
 Сплела из них земля тебе венец...
 Их вырастили матерь и отец,
 На дерн роняя слезы каждый день,
 Пока туманная, ложася, тень
 С холодной сладкою росой ночей
 Не освежала старых их очей...
 . . . . . . . . . . . . . . . . . .
 И я умру! - но только ветр степей
 Восплачет над могилою моей!..

 Преодолеть стараясь дум борьбу,
 Так я предчувствовал свою судьбу...
 . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
 . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 И я оставил прихотливый свет,
 В котором для меня веселья нет
 И где раскаянье бежит от нас,
 Покуда юность не оставит глаз.
 Но я был стар, я многое свершил!
 Поверьте: не одно лишенье сил,
 Последствие толпой протекших дней,
 Браздит чело и гасит жизнь очей!..
 Я потому с досадой их кидал
 На мир, что сам себя в нем презирал!
 Я мнил: в моем лице легко прочесть,
 Что в сей груди такое чувство есть.
 Я горд был, и не снес бы, как позор,
 Пытающий, нескромный, хитрый взор.

 Как мог бы я за чашей хохотать
 И яркий дар похмелья выпивать,
 Когда всечасно мстительный металл
 В больного сердца струны ударял?
 Они меня будили в тьме ночной,
 Когда и ум, как взгляд, подернут мглой,
 Чтобы нагнать еще ужасней сон;
 Не уходил с зарей багровой он.
 Чем боле улыбалось счастье мне,
 Тем больше я терзался в глубине,
 Я счастие, казалося, привлек,
 Когда его навеки отнял рок,
 Когда любил в огне мучений злых
 Я женщин мертвых более живых.

 Есть сумерки души во цвете лет,
 Меж радостью и горем полусвет;
 Жмет сердце безотчетная тоска;
 Жизнь ненавистна, но и смерть тяжка.
 Чтобы спастись от этой пустоты,
 Воспоминаньем иль игрой мечты,
 Умножь одну или другую ты.
 Последнее мне было легче! я
 Опять бежал в далекие края;
 И здесь, в сей бездне, в северных горах,
 Зароют мой изгнаннический прах.
 Без имени в земле он должен гнить,
 Чтоб никого не мог остановить.
 Так я живу. Подземный мрак и хлад,
 Однообразный стук, огни лампад
 Мне нравятся. Товарищей толпу
 Презреннее себя всегда я чту,
 И самолюбье веселит мой нрав:
 Так рад кривой, слепого увидав!
 . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
 . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
 И я люблю, когда немая грусть
 Меня кольнет, на воздух выйти. Пусть,
 Пусть укорит меня обширный свод,
 За коим в славе восседает тот,
 Кто был и есть и вечно не прейдет;
 Задумавшись, нередко я сижу
 Над дикою стремниной и гляжу
 В туманные поля передо мной,
 Отдохшие под свежею росой.
 <. . . . . . . . . . . . . . . . . .>
 Тогда, как я, воскликнешь к небесам,
 Ломая руки: "Дайте прежним дням
 Воскреснуть!" - но ничто их не найдет,
 И молодость вторично не придет!..

 Ах! много чувств и мрачных и живых
 Открыть хотел бы Джюлио. Но их
 Пускай обнимет ночь, как и меня!..
 Уже в лампаде нет почти огня,
 Страница кончена - и (хоть чудна)
 С ней повесть жизни, прежде чем она..




Сборник Поэм