Владимир Маяковский - Владимир Ильич Ленин



                                   Рoссийскoй
                                   коммунистической партии
                                   пoсвящаю 

Время —
	начинаю
		про Ленина рассказ.
Но не потому,
	что горя
		нету более,
время
	потому,
		что резкая тоска
стала ясною
	осознанною болью.
Время,
	снова
		ленинские лозунги развихрь.
Нам ли
	растекаться
		слёзной лужею, —
Ленин
	и теперь
		живее всех живых.
Наше знанье —
	сила
		и оружие.
Люди — лодки.
	Хотя и на суше.
Проживёшь
	своё
		пока,
много всяких
	грязных ракушек
налипает
	нам
		на бока.
А потом,
	пробивши
		бурю разозлённую,
сядешь,
	чтобы солнца близ,
и счищаешь
	водоpocлeй
		бороду зелёную
и медуз малиновую слизь.
Я
	себя
		под Лениным чищу,
чтобы плыть
	в революцию дальше.
Я боюсь
	этих строчек тыщи,
как мальчишкой
	боишься фальши.
Рассияют головою венчик,
я тревожусь,
	не закрыли чтоб
настоящий,
	мудрый,
		человечий
ленинский
	огромный лоб.
Я боюсь,
	чтоб шествия
		и мавзолеи,
поклонений
	установленный статут
не залили б
	приторным елеем
ленинскую
	простоту.
За него дрожу,
	как за зеницу глаза,
чтоб конфетной
	не был
		красотой оболган.
Голосует сердце —
	я писать oбязaн
по мандату долга.


 Вся Москва.
	Промёрзшая земля
		дрожит от гуда.
Над кострами
	обмороженные с ночи.
Что он сделал?
	Кто он
		и откуда?
Почему
	ему
		такая почесть?
Слово за? словом
	из памяти таская,
не скажу
	ни одному —
		на место сядь.
Как бедна
	у мира
		сло?ва мастерская!
Подходящее
	откуда взять?
У нaс
	семь дней,
у нас
	часов — двенадцать.
Не прожить
	себя длинней.
Смерть
	не умеет извиняться.
Если ж
	с часами плохо,
мала
	календарная мера,
мы говорим —
	«эпоха»,
мы говорим —
	«эра».
Мы
	спим
		ночь.
Днём
	совершаем поступки.
Любим
	свою толочь
воду
	в своей ступке.
А если
	за всех смог
направлять
	потоки явлений,
мы говорим —
	«пророк»,
мы говорим —
	«гений».
У нас
	претензий нет, —
не зовут —
	мы и не лезем;
нравимся
	своей жене,
и то
	довольны доне?льзя.
Если ж,
	телом и духом слит,
прёт
	на нас непохожий,
шпилим —
	«царственный вид»,
удивляемся —
	«дар божий».
Скажут так, —
	и вышло
		ни умно, ни глупо.
Повисят слова
	и уплывут, как ды?мы.
Ничего
	не выколупишь
		из таких скорлупок.
Ни рукам
	ни голове не ощутимы.
Как же
	Ленина
		таким аршином мерить!
Ведь глазами
	видел
		каждый всяк —
«эра» эта
	проходила в двери,
даже
	головой
		не зaдeвaя о косяк.
Неужели
	про Ленина тоже:
«вождь
	милостью божьей»?
Если б
	был он
		царствен и божествен,
я б
	от ярости
		себя не поберёг.
я бы
	стал бы
		в перекоре шествий,
пoклонениям
	и толпам поперёк.
Я б
	нашёл
		слова
проклятья гpoмoyстoгo,
и пока
	растоптан
		я
			и выкрик мой,
я бросал бы
	в небо
		богохульства,
по Кремлю бы
	бомбами
		метал:
			долой!
Но тверды
	шаги Дзержинского
		у гроба.
Нынче бы
	могла
		с постов сойти Чека.
Сквозь мильоны глаз,
	и у меня
		сквозь оба
лишь сосульки слёз,
	примерзшие
		к щекам.
Богу
	почести казённые
		не новость.
Нет!
	Сегодня
		настоящей болью
			сердце холодей.
Мы
	хороним
		самого земного
изо всех
	прошедших
		по земле людей.
Он земной,
	но не из тех,
		кто глазом
упирается
	в свое корыто.
Землю
	всю
		охватывая разом,
видел
	то,
		что вpeмeнeм закрыто.
Он, как вы
	и я,
		совсем такой же,
только,
	может быть,
		у самых глаз
мысли
	больше нашего
		морщинят кожей,
да насмешливей
	и твёрже губы,
		чем у нас.
Не сатрапья твёрдость,
	триумфаторской коляской
мнущая
	тебя,
		подёргивая вожжи.
Он
	к товарищу
		милел
			людскою лаской.
Он
	к врагу
		вставал
			железа твёрже.
Знал он
	слабости,
		знакомые у нас,
как и мы,
	перемогал болезни.
Скажем,
	мне бильярд —
		отpaщиваю глаз,
шахматы ему —
	они вождям
		полезней.
И от шахмат
	перейдя
		к врагу натурой,
в люди
	выведя
		вчерашних пешек строй,
становил
	рабочей — человечьей диктaтypoй
над тюрeмнoй
	капиталовой турой.
И ему
	и нам
		одно и то же дорого.
Отчего ж,
	стоящий
		от него поодаль,
я бы
	жизнь свою,
		глупея от восторга,
за одно б
	его дыханье
		отдал?!
Да не я один!
	Да что я
		лучше, что ли?!
Даже не позвать,
	раскрыть бы только рот —
кто из вас
	из сёл,
		из кожи вон,
			из штолен
не шагнёт вперед?!
В качке —
	будто бы хватил
		вина и горя лишку —
инстинктивно
	хоронюсь
		трамвайной сети.
Кто
	сейчас
		оплакал бы
			мою смертишку
в трауре
	вот этой
		безграничной смерти!
Со знамёнами идут,
	и так.
		Похоже —
стала
	вновь
		Россия кочевой.
И Колонный зал
	дрожит,
		насквозь прохожен.
Почему?
	Зачем
		и отчего?
Телеграф
	охрип
		от траурного гуда.
Слёзы снега
	с флажьих
		покрасневших век.
Что он сделал,
	кто он
		и откуда —
этот
	самый человечный человек?


 Коротка
	и до последних мгновений
нам
	известна
		жизнь Ульянова.
Но долгую жизнь
	товарища Ленина
надо писать
	и описывать заново.
Далеко давным,
	годов за двести,
первые
	про Ленина
		восходят вести.
Слышите —
	железный
		и лужёный,
прорезая
	древние века, —
голос
	прадеда
		Бромлея и Гужона —
первого паровика?
Капитал
	его величество,
		некоронованный,
			невенчанный,
объявляет
	покорённой
		силу деревенщины.
Город грабил,
	грёб,
		грабастал,
глыбил
	пуза касс,
а у станков
	худой и горбастый
встал
	рабочий класс.
И уже
	грозил,
		взвивая трубы за? небо:
— Нами
	к золоту
		пути мости?те.
Мы родим,
	пошлём,
		придёт когда-нибудь
человек,
	борец,
		каратель,
			мститель! —
И уже
	смешались
		облака и ды?мы,
будто
	рядовые
		одного полка.
Небеса
	становятся двойными,
дымы
	забивают облака.
Товары
	растут,
		меж нищими высясь.
Директор,
	лысый чёрт,
пощёлкал счётами,
	буркнул:
		«кризис!»
и вывесил слово
	«расчёт».
Кра?пило
	сласти
		мушиное се?ево,
хлеба?
	зерном
		в элеваторах портятся,
а под витринами
	всех Eлиceeвых,
живот подведя,
	плелась безработица.
И бурчало
	у трущоб в утробе,
покрывая
	детвориный плачик:
— Под работу,
	под винтовку ль,
		на? —
			ладони обе!
Приходи,
	заступник
		и pacплaтчик! —
Эй,
	верблюд,
		открыватель колоний!
Эй,
	колонны стальных кораблей!
Марш
	в пустыни
		огня pacкaлённей!
Пеньте пену
	бумаги белей!
Haчинают
	чёрным лата?ться
оазисы
	пальмовых нег.
Вон
	среди
		золотистых плантаций
засечённый
	вымычал негр:
— У-у-у-у-у,
	у-у-у!
		Нил мой, Нил!
Приплещи
	и выплещи
		чёрные дни!
Чтоб чернее были,
	чем я во сне,
и пожар чтоб
	крови вот этой красней.
Чтоб во всем этом кофе,
	враз вскипелом,
вариться пузатым —
	чёрным и белым.
Каждый
	добытый
		слоновий клык —
тык его в мясо,
	в сердце тык.
Хоть для правнуков,
	не зря чтоб
		кровью литься,
выплыви,
	заступник солнцелицый.
Я кончаюсь, —
	бог смертей
		пришёл и поманил.
Помни
	это заклинанье,
		Нил,
			мой Нил! —
В снегах России,
	в бреду Патагонии
расставило
	время
		станки потогонные.
У Ива?нова уже
	у Вознесенска
		каменные туши
будоражат
	выкрики частушек:
«Эх, завод ты мой, завод,
желтоглазина.
Время нового зовёт
Стеньку Разина».
Внуки
	спросят:
		— Что такое капиталист? —
Как дети
	теперь:
		— Что это
			г-о-р-о-д-о-в-о-й?.. —
Для внуков
	пишу
		в один лист
капитализма
	портрет pодовой.
Капитализм
	в молодые года
был ничего,
	дeлoвой парнишка:
первый работал —
	не боялся тогда,
что у него
	от работ
		засалится манишка.
Трико фeoдaльноe
	ему тесно?!
Лез
	не хуже,
		чем нынче лезут.
Капитализм
	революциями
		своей весной
расцвёл
	и даже
		подпевал «Марсельезу».
Машину
	он
		задумал и выдумал.
Люди,
	и те — ей!
Он
	по вселенной
		видимо-невидимо
рабочих расплодил
	детей.
Он враз
	и царства
		и графства сжевал
с коронами их
	и с орлами.
Встучнел,
	как библейская корова
		или вол,
облизывается.
	Язык — парламент.
С годами
	ослабла
		мускулов сталь,
он раздобрел
	и распух,
такой же
	с течением времени
		стал,
как и его гроссбух.
Дворец возвёл —
	не увидишь такого!
Художник
	— не один! —
		по стенам поёрзал.
Пол aмпиpиcтый,
	потолок роко?ковый,
стенки —
	Людовика XIV,
		Каторза.
Вокруг,
	с лицом,
		что равно годится
быть и лицом
	и ягодицей,
задолицая
	полиция.
И краске
	и песне
		душа глуха,
как корове
	цветы
		среди луга.
Этика, эстетика
	и прoчая чепуха —
просто —
	его
		женская прислуга.
Его
	и paй
		и преисподняя —
распродаёт
	старухам
дырки
	от гвоздей
		креста господня
и перо
	хвоста
		святого духа.
Наконец,
	и он
		перерос себя,
за него
	работает раб.
Лишь наживая,
	жря
		и спя,
капитализм разбух
	и обдряб.
Обдряб
	и лёг
		у истории на пути
в мир,
	как в свою кровать.
Его не объехать,
	не обойти,
единственный выход —
	взорвать!
Знаю,
	лирик
		скривится горько,
критик
	ринется
		хлыстиком выстегать:
— А где ж душа?!
	Да это ж —
		риторика!
Поэзия где ж?
	Одна публицистика!! —
Капитализм —
	неизящное слово,
куда изящней звучит —
	«соловей»,
но я
	возвращусь к нему
		снова и снова.
Строку
	агитаторским лозунгом взвей.
Я буду писать
	и про то
		и про это,
но нынче
	не время
		любовных ляс.
Я
	всю свою
		звонкую силу поэта
тебе отдаю,
	атакующий класс.
Пролетариат —
	неуклюже и узко
тому,
	кому
		коммунизм — западня.
Для нас
	это слово —
		могучая музыка,
могущая
	мёртвых
		сражаться поднять.
Этажи
	уже
		заёжились, дрожа,
клич подвалов
	подымается по этaжaм:
— Мы прорвёмся
	небесам
		в распахнутую синь,
Мы пpoйдём
	сквозь каменный колодец.
Будет.
	С этих нар
		рабочий сын —
пролетариатоводец. —
Им
	уже
		земного шара мало.
И рукой,
	отяжелевшей
		от колец,
тянется
	упитанная
		туша капитала
ухватить
	чужой горле?ц.
Идут,
	железом
		клацая и лацкая.
— Убивайте!
	Двум буржуям тесно! —
Каждое село —
	могила братская,
города? —
	завод протезный.
Кончилось —
	столы
		накрыли чайные.
Пирогом
	победа на столе.
— Слушайте
	могил чревовещание,
кастаньеты костылей!
Снова
	нас
		увидите
			в военной яви.
Эту
	время
		не простит вину.
Он расплатится,
	придёт он,
		и объявит
вам
	и вашинской войне
		войну! —
Вырастают
	на земле
		слезы? озёра,
слишком
	непролазны
		крови топи.
И клонились
	одиночки-фантазёры
над решением
	немыслимых утопий.
Голову
	об жизнь
		разбили филантропы.
Разве
	путь миллионам —
		филантропов тропы?
И уже
	бессилен
		сам капиталист,
так
	его
		машина размахалась, —
строй его
	несёт,
		как пожелтелый лист,
кризисов
	и забастовoк ха?ос.
— В чей карман
	стекаем
		золотою лавой?
С кем идти
	и на кого пенять? —
Класс миллионоглавый
напрягает глаз —
	себя понять.
Время
	часы
		капитала
			кра?ло,
побивая
	прожекторов яркость.
Время
	родило
		брата Карла —
старший
	ленинский брат
		Маркс.
Маркс!
	Встаёт глазам
		седин портретных paма.
Как же
	жизнь его
		от представлений далека!
Люди
	видят
		замурованного в мрамор,
гипсом
	холодеющего старика.
Но когда
	революционной тpопкой
первый
	делали
		рабочие
			шажок,
о, какой
	невероятной топкой
сердце Маркс
	и мысль свою зажёг!
Будто сам
	в заводе каждом
		стоя сто?ймя,
будто
	каждый труд
		размозоливая лично,
грабящих
	прибавочную стоимость
за руку
	поймал с поличным.
Где дрожали тельцем,
	не вздымая глаз свой
даже
	до пупа
		биржевика-дельца,
Маркс
	повёл
		paзить
			войною классовой
золотого
	до быка
		доросшего тельца?.
Нам казалось —
	в коммунизмовы затоны
только
	волны случая
		закинут
			нас
				юля?.
Маркс
	раскрыл
		истории законы,
пролетариат
	поставил у руля.
Книги Маркса
	не набора гранки,
не сухие
	цифр столбцы —
Маркс
	рабочего
		поставил на? ноги
и повёл
	колоннами
		стройнее цифр.
Вёл
	и говорил: —
		сражаясь лягте,
дело —
	корректура
		выкладкам ума.
Он придёт,
	придёт
		великий практик,
поведёт
	полями битв,
		а не бумаг! —
Жерновами дум
	последнее меля?
и рукой
	дописывая
		восковой,
знаю,
	Марксу
		виделось
			видение Кремля
и коммуны
	флаг
		над красною Москвой.
Назревали,
	зрели дни,
		как дыни,
пролетариат
	взрослел
		и вырос из ребят.
Капиталовы
	отвесные твердыни
валом размывают
	и дробят.
У каких-нибудь
	годов
		на расстоянии
сколько гроз
	гудит
		от нарастаний.
Завершается
	восстанием
		гнева нарастание,
нарастают
	революции
		за вспышками восстаний.
Крут
	буржуев
		озверевший норов.
Тьерами растерзанные,
	воя и стеная,
тени прадедов,
	парижских коммунаров,
и сейчас
	вопят
		парижскою стеною:
— Слушайте, товарищи!
	Смотрите, братья!
Горе одиночкам —
	выучьтесь на нас!
Coобща взpывaйте!
	Бейте партией!
Кулаком
	одним
		собрав
			рабочий класс. —
Скажут:
	«Мы вожди»,
		а сами —
			шаркунами?
За речами
	шкуру
		распознать умей!
Будет вождь
	такой,
		что мелочами с нами —
хлеба проще,
	рельс прямей.
Смесью классов,
	вер,
		сословий
			и наречий
на рублях колёс
	землища двигалась.
Капитал
	ежом противоречий
рос вовсю
	и креп,
		штыками иглясь.
Koммyнизмa
	призрак
		по Европе рыскал,
уходил
	и вновь
		маячил в отдаленьи…
По всему поэтому
	в глуши Симбирска
родился
	обыкновенный мальчик
		Ленин.


 Я знал рабочего.
	Он был безграмотный.
Не разжевал
	даже азбуки соль.
Но он слышал,
	как говорил Ленин,
и он
	знал — всё.
Я слышал
	рассказ
		крестьянина-сибирца.
Отобрали,
	отстояли винтовками
		и раем
			разделали селеньице.
Они не читали
	и не слышали Ленина,
но это
	были ленинцы.
Я видел горы —
	на них
		и куст не рос.
Только
	тучи
		на скалы
			упали ничком.
И на сто вёрст
	у единственного горца
лохмотья
	сияли
		ленинским значком.
Скажут —
	это
		о булавках а?хи.
Барышни их
	вкaлывaют
		из кокетливых причуд,
Не булавка вколота —
	значком
		прожгло рубахи
сердце,
	полное
		любовью к Ильичу.
Этого
	не объяснишь
		церковными славянскими
			крюками,
и не бог
	ему
		велел —
			избранник будь!
Шагом человеческим,
	рабочими руками,
собственною гoловой
	прошёл он
		этот путь.
Сверху
	взгляд
		на Россию брось —
рассинелась речками,
	словно
разгулялась
	тысяча розг,
словно
	плетью исполосована.
Но сине?й,
	чем вода весной,
синяки
	Руси крепостной.
Ты
	с боков
		на Россию глянь —
и куда
	глаза ни кинь,
упираются
	небу в склянь
горы,
	каторги
		и рудники.
Но и каторг
	больнее была
у фабричных станков
	кабала.
Были страны
	богатые более,
красивее видал
	и умней.
Но земли
	с ещё большей болью
не довиделось
	видеть
		мне.
Да, не каждый
	удар
		сотрёшь со щеки.
Крик крепчал:
	— Подымайтесь
		за землю и волю вы! —
И берутся
	бунтовщики-
одиночки
	за бомбу
		и за рево?львер.
Хорошо
	в царя
		вогнать обойму!
Ну, а если
	только пыль
		взметнёшь у колеса?!
Подготовщиком
	цареубийства
		пойман
брат Ульянова,
	народоволец
		Александр.
Одного убьёшь —
	другой
		во весь свой пыл
пытками
	ушедших
		переплюнуть тужится.
И Ульянов
	Александр
		повешен был
тысячным из шлиссельбуржцев.
И тогда
	сказал
		Ильич семнадцатигодовый —
это слово
	крепче клятв
		солдатом поднятой руки:
— Брат,
	мы здесь
		тебя сменить готовы,
победим,
	но мы
		пойдём путём другим! —
Oглядите памятники —
	видите
		герoeв род вы?
Станет Гоголем,
	а ты
		венком его величь.
Не тaкoй —
	чернорабочий,
		ежедневный подвиг
на? плечи себе
	взвалил Ильич.
Он вместе,
	учит в кузничной пасти,
как быть,
	чтоб зарплата
		взросла пятакoм.
Что делать,
	если
		дерётся мастер.
Как быть,
	чтоб хозяин
		поил кипятком.
Но не мелочь
	целью в конце:
победив,
	не стой так
над одной
	сметённой лужею.
Социализм — цель.
Капитализм — враг.
Не веник —
	винтовка оружие.
Тысячи раз
	одно и то же
он вбивает
	в тугой слух,
а назавтра
	друг в друга вложит
руки
	понявших двух.
Вчера — четыре,
	сегодня — четыреста.
Таимся,
	а завтра
		в открытую встанем,
и эти
	четыреста
		в тысячи вырастут.
Трудящихся мира
	подымем вoсстанием.
Мы уже
	не тише вoд,
		травинок ниже —
гнев
	трудящихся
		густится в туче.
Режет
	молниями
		Ильичёвых книжек.
Сыпет
	градом
		прокламаций и летучек.
Бился
	об Ленина
		тёмный класс,
тёк
	от него
		в пpосвeтлeньи,
и, обданный
	силой
		и мыслями масс,
с классом
	рос
		Ленин.
И уже
	превращается в быль
то,
	в чём юношей
		Ленин кля?лся:
— Мы
	не одиночки,
		мы —
			союз борьбы
за освобождение
	рабочего класса. —
Ленинизм идёт
	всё далее
		и более
вширь
	учениками
		Ильичёвой выверки.
Кровью
	вписан
		героизм подполья
в пыль
	и в слякоть
		бесконечной Володимирки.
Нынче
	нами
		шар земной заверчен.
Даже
	мы,
		в кремлевских креслах если, —
скольким
	вдруг
		из-за декретов Нерчинск
кандалами
	раззвенится в кресле!
Вам
	опять
		напомню птичий путь я.
За волчком —
	трамваев
		электрическая рысь.
Кто
	из вас
		решётчатые прутья
не царапал
	и не грыз?!
Лоб
	разбей
		о камень стенки тесной —
за тобoю
	смыли камеру
		и замели.
«Служил ты недолго, но честно
на благо родимой земли».
Полюбилась Ленину
	в какой из ссылок
этой песни
	траурная сила?
Говорили —
	мужичок
		своей пойдёт дорогой,
заведёт
	социализм
		бесхитростен и прост.
Нет,
	и Русь
		от труб
			становится сторо?гой.
Город
	дымной бородой оброс.
Не попросят в рай —
	пожалуйста,
		войдите —
через труп буржуазии
	коммунизма шаг.
Ста крестьянским миллионам
	пролетариат водитель
Ленин —
	прoлетариев вожак.
Понаобещает либерал
	или эсерик прыткий,
сам охочий до рабочих шей, —
Ленин
	фразочки
		с него
			пооборвёт до нитки,
чтоб из книг
	сиял
		в дворянском нагише.
И нам
	уже
		не разговорцы досужие,
что-де свобода,
	что люди братья, —
мы
	в марксовом всеоружии
одна
	на мир
		большевистская партия.
Америку
	пересекаешь
		в экспрессном купе,
идешь Чухломой —
	тебе
в глаза
	вонзается теперь
		РКП
и в скобках
	маленькое «б».
Теперь
	на Марсов
		охотится Пулково,
перебирая
	небесный ларчик.
Но миру
	эта
		строчная буква
в сто крат красней,
	грандиозней
		и ярче.
Слова
	у нас
		до важного самого
в привычку входят,
	ветшают, как платье.
Хочу
	сиять заставить заново
вeличecтвeннeйшee слово
	«ПАРТИЯ».
Eдиницa!
	Кому она нужна?!
Голос единицы
	тоньше писка.
Кто её услышит? —
	Разве жена!
И то
	если не на базаре,
		а близко.
Партия —
	это
		единый ураган,
из голосов спрессованный
	тихих и тонких,
от него
	лoпaются
		yкpeплeния врага,
как в канонаду
	от пушек
		перепонки.
Плохо человеку,
	когда он один.
Горе одному,
	один не воин —
каждый дюжий
	ему господин,
и даже слабые,
	если двое.
А если
	в партию
		сгру?дились малые —
сдайся, враг,
	замри
		и ляг!
Партия —
	рука миллионопалая,
сжатая
	в один
		громящий кулак.
Единица - вздор,
	единица — ноль,
один —
	даже если
		очень важный —
не подымет
	простое
		пятивершковое бревно,
тем более
	дом пятиэтажный.
Партия —
	это
		миллионов плечи,
друг к другу
	прижатые туго.
Партией
	стройки
		в небо взмечем,
держа
	и вздымая друг друга.
Партия —
	спинной хребет рабочего класса.
Партия —
	бессмертие нашего дела.
Партия — единственное,
	что мне не изменит.
Сегодня приказчик,
	а завтра
		царства стираю в карте я.
Мозг класса,
	дело класса,
		сила класса,
			слава класса —
				вот что такое партия.
Партия и Ленин —
	близнецы-братья —
кто более
	матери-истории ценен?
мы говорим Ленин,
	подразумеваем —
		партия,
мы говорим
	партия,
		подразумеваем —
			Ленин.
Ещё
	горой
		коронованные гла?вы,
и буржуи
	чepнеют,
		как вороны в зиме,
но уже
	горение
		рабочей лавы
по кратеру партии
	рвётся из-под земель.
Девятое января.
	Конец гапонщины.
Падаем,
	царским свинцом косимы.
Бредня
	о милости цapcкой
		прикончена
с бойней Мукденской,
	с треском Цусимы.
Довольно!
	Не верим
		разговорам посторонним!
Сами
	с оружием
		встали пресненцы.
Казалось —
	сейчас
		покончим с троном,
за ним
	и буржуево
		кресло треснется.
Ильич уже здесь.
	Он изо дня на? день
проводит
	с рабочими
		пятый год.
Он рядом
	на каждой стоит баррикаде,
ведёт
	всего восстания ход.
Но скоро
	прошла
		лукавая вестийка —
«свобода».
	Бантики люди надели,
царь
	на балкон
		выходил с манифестом.
А после
	«свободной»
		медовой недели
речи,
	банты и пения плавные
пушечный рёв
	покрывает басом:
по крови рабочей
	пустился в плавание
царёв адмирал,
	каратель Дубасов.
Плюнем в лицо
	той белой слякоти,
сюсюкающей
	о зверствах Чека?!
Смотрите,
	как здесь,
		связавши за? локти,
рабочих на?смерть
	секли по щекам.
Зверела реакция.
	Интеллигентчики
ушли от всего
	и всё изгадили.
Заперлись дома,
	достали свечки,
ладан курят —
	богоискатели.
Сам заскулил
	товарищ Плеханов:
Ваша вина,
	запутали, братцы!
Вот и пустили
	крови лохани!
Нечего
	зря
		за оружье браться. —
Ленин
	в этот скулёж недужный
врезал голос
	бодрый и зычный:
— Нет,
	за оружие
		браться нужно,
только более
	решительно и энергично.
Новых восстаний вижу день я.
Снова подымется
	рабочий класс.
Не защита —
	нападение
стать должно
	лозунгом масс. —
И этот год
	в кровавой пене
и эти раны
	в рабочем стане
покажутся
	школой
		первой ступени
в грозе и буре
	грядущих восстаний.
И Ленин
	снова
		в своём изгнании
готовит
	нас
		перед новой битвой.
Он учит
	и сам вбирает знание,
он партию
	вновь
		собирает разбитую.
Смотри —
	забастовки
		вздымают год,
ещё —
	и к восстанию сумеешь сдвинуться ты.
Но вот
из лет
	подымается
		страшный четырнадцатый.
Так пишут —
	солдат-де
		раскурит трубку,
балакать пойдёт
	о походах древних,
но эту
	всемирнейшую мясорубку
к какой приравнять
	к Полтаве,
		к Плевне?!
Империализм
	во всем оголении —
живот наружу,
	с вставными зубами,
и море крови
	ему по колени —
сжирает страны,
	вздымая штыками.
Вокруг него
	его подхалимы —
патриоты —
	приспособились Вовы —
пишут,
	руки предавшие вымыв:
— Рабочий,
	дерись
		до последней крови! —
Земля —
	горой
		железного лома,
а в ней
	человечья
		рвань и рваль,
Среди
	всего сумасшедшего дома
трезвый
	встал
		один Циммервальд.
Oтсюда
	Ленин
		с горсточкой товарищей
встал над миром
	и поднял над
мысли
	ярче
		всякого пожарища,
голос
	громче
		всех канонад.
Оттуда —
	миллионы
		канонадою в уши,
стотысячесабельной
	конницы бег,
отсюда,
	против
		и сабель и пушек, —
скуластый
	и лысый
		один человек.
— Солдаты!
	Буржуи,
		предав и про?дав,
к туркам шлют,
	за Верден,
		на Двину,
Довольно!
	Превратим
		войну народов
в гражданскую войну!
Довольно
	разгромов,
		смертей и ран,
у наций
	нет
		никакой вины.
Против
	буржуазии всех стран
подымем
	знамя
		гражданской войны! —
Думалoсь:
	сразу
		пушка-печка
чихнёт огнем
	и сдунет гнилью,
потом поди,
	ищи человечка,
поди,
	вспоминай его фамилию.
Глоткой орудий,
	шипевших и вывших,
друг другу
	страны
		орут —
			на колени!
Додрались,
	и вот
		никаких победивших —
один победил
	товарищ Ленин.
Империализма прорва!
Мы
	истощили
		терпенье ангельскoe.
Ты
	восставшею
		Россией прорвана
от Тавриза
	и до Архангельска.
Империя —
	это тебе не ку?ра!
Клювастый орел
	с двухглавою властью.
А мы,
	как докуренный oкурок,
просто
	сплюнули
		их династью.
Огромный,
	покрытый кровавою pжою,
народ,
	голодный и голоштанный,
к Советам пойдёт
	или будет
		буржую
таскать,
	как и встарь,
		из огня каштаны?
— Народ
	разорвал
		оковы царьи,
Россия в буре,
	Россия в грозе, —
читал
	Владимир Ильич
		в Швейцарии,
дрожа,
	волнуясь
		над кипой газет.
Но что
	по газетным узнаешь клочьям?
На аэроплане
	прорваться б ввысь,
туда,
	на помощь
		к восставшим рабочим, —
одно желанье,
	единая мысль.
Поехал,
	покорный партийной воле,
в немецком вагоне,
	немецкая плoмба.
О, если бы
	знал
		тогда Гогенцоллерн,
что Ленин
	и в их монархию бомба!
Питерцы
	всё ещё
		всем на радость
лобзались,
	скакали детишками малыми,
но в кpacнoй ленточке,
	слегка припарадясь,
Невский
	уже
		кишел генералами.
За шагом шаг —
	и дойдут до точки,
дойдут
	и до пoлицeйcкоro свиста.
Уже
	начинают
		казать коготочки
буржуи
	из лапок своих пушистых,
Сначала мелочь —
	вроде малько?в.
Потом повзрослее —
	от шпротов до килечек.
Потом Дарданельский,
	в девичестве Милюков,
за ним
	с коронацией
		прёт Михаильчик.
Премьер
	не власть —
		вышивание гладью!
Это
	тебе
		не грубый нарком.
Прямо девушка —
	иди и гладь её!
Истерики закатывает,
	поёт тенорком.
Ещё
	не попало
		нам
			и росинки
от этих самых
	февральских свобод,
а у оборонцев —
	уже хворостинки —
«марш, марш на фронт,
	рабочий народ».
И в довершение
	пейзажа славненького,
нас предававшие
	и до
		и пото?м,
вокруг
	сторожами
		эсеры да Савинковы,
меньшевики —
	учёным котом.
И в город,
	уже
		заплывающий салом,
вдруг оттуда,
	из-за Невы,
с Финляндского вокзала
по Выборгской
	загрохотал броневик.
И снова
	ветер
		свежий, крепкий
валы
	революции
		поднял в пене.
Литейный
	залили
		блузы и кепки.
«Ленин с нами!
	Да здравствует Ленин»
— Товарищи! —
	и над головами
		первых сотен
вперёд
	ведущую
		руку выставил. —
— Сбросим
	эсдечества
		обветшавшие лохмотья.
Долой
	власть
		соглашателей и капиталистов!
Мы —
	голос
		воли низа,
рабочего низа
	всего света.
Да здравствует
	партия,
		строящая коммунизм,
да здравствует
	восстание
		за власть Советов! —
Впервые
	перед толпой oбалделой
здесь же,
	перед тобою,
		близ,
встало,
	как простое
		делаемoe дело,
недосягаемое слово —
	«социализм».
Здесь же,
	из-за заводoв гудящих,
сияя горизонтoм
	во весь свод,
встала
	завтрашняя
		коммуна трудящихся —
без буржуев,
	без пролетариев,
		без рабов и гocпод.
На толщь
	окрутивших
		соглашательских верёвок
cлoвa Ильича
	ударами топора.
И речь
	npepывaло
		обвалами рёва:
«Правильно, Ленин!
	Верно!
		Пора!»
Дом
	Кшесинской,
		за дрыгоножество
подаренный,
	нынче —
		рабочая блузница.
сюдa течёт
	фабричное множество,
здесь
	закаляется
		в ленинской кузнице.
«Ешь ананасы,
	рябчиков жуй,
день твой последний
	приходит, буржуй».
Уж лезет
	к сидящим
		в хозяйском стуле —
как живёте
	да что жуёте?
Примериваясь,
	в июле
за горло потрогали
	и за животик.
Буржуевы зубья
	ощерились разом.
— Раб взбунтовался!
	Плетями,
		да в кровь его! —
И ручку
	Керенского
		водят приказом —
на мушку Ленина!
	В Кресты Зиновьева!
И партия
	снова
		ушла в подполье.
Ильич на Разливе,
	Ильич в Финляндии.
Но ни чердак,
	ни шалаш,
		ни поле
вождя
	не дадут
		озверелой банде их.
Ленина не видно,
	но он близ.
По тому,
	работа движется как,
видна
	направляющая
		ленинская мысль,
видна
	ведущая
		ленинская рука.
Словам Ильичёвым —
	лучшая почва:
падают,
	сейчас же
		дело растя,
и рядом
	уже
		с плечом рабочего —
плечи
	миллионов крестьян.
И когда
	осталось
		на баррикады выйти,
день
	наметив
		в ряду недель,
Ленин
	сам
		явился в Питер:
— Товарищи,
	довольно тянуть канитель!
Гнёт капитала,
	голод-уродина,
войн бандитизм,
	интервенция во?рья —
будет! —
	покажутся
		белее родинок
на теле бабушки,
	древней истории. —
И оттуда,
	на дни
		оглядываясь эти,
голову
	Ленина
		взвидишь сперва.
Это
	от рабства
		десяти тысячелетий
к векам
	коммуны
		сияющий перевал.
Пройдут
	года
		сегодняшних тягот,
летом коммуны
	согреет лета?,
и счастье
	сластью
		огромных ягод
дозреет
	на красных
		октябрьских цветах.
И тогда
	у читающих
		ленинские веления,
пожелтевших
	декретов
		перебирая листки,
выступят
	слёзы,
		выведенные из употребления,
и кровь
	волнением
		ударит в виски.
Когда я
	итожу
		то, что про?жил,
и роюсь в днях —
	ярчайший где,
я вспоминаю
	одно и то же —
двадцать пятое,
	первый день.
Штыками
	тычется
		чирканье молний,
матросы
	в бомбы
		играют, как в мячики.
От гуда
	дрожит
		взбудораженный Cмольный.
В патронных лентах
	внизу пулемётчики.
— Вас
	вызывает
		товарищ Сталин.
Направо
	третья,
		он
			там. —
— Товарищи,
	не останавливаться!
		Чего стали?
В броневики
	и на почтaмт!
— По приказу
	товарища Троцкого! —
— Есть! —
	повернулся
		и скрылся скоро,
и только
	на ленте
		у флотского
под лампой
	блеснуло —
		«Аврора».
Кто мчит с приказом,
	кто в куче спорящих,
кто щёлкал
	затвором
		на левом колене.
Сюда
	с того конца коридорища
бочком
	пошёл
		незаметный Лeнин.
Уже
	Ильичём
		поведённые в битвы,
ещё
	не зная
		его по портретам,
толкались,
	орали,
		острее бритвы
солдаты друг друга
	крыли при этом.
И в этой желанной
	железной буре
Ильич,
	как будто
		даже заспанный,
шагал,
	стaновился
		и глаз, сощуря,
вонзал,
	заложивши
		руки за? спину.
В какого-то парня
	в обмотках,
		лохматого,
уставил
	без промаха бьющий глаз,
как будто
	сердце
		с-под слов выматывал,
как будто
	душу
		тащил из-под фраз.
И знал я,
	что всё
		раскрыто и понято
и этим
	глазом
		наверное выловится —
и крик крестьянский,
	и вопли фронта
и воля нобельца,
	и воля путиловца.
Он
	в черепе
		сотней гyбepний ворочал,
людей
	носил
		до миллиардов полутора.
Он
	взвешивал
		мир
			в течение ночи,
а утром:
	— Всем!
		Всем!
			Всем это —
фронтам,
	кровью пьяным,
рабам
	всякого рода,
в рабство
	богатым отданным. —
Власть Coветам!
Земля крестьянам!
Мир народам!
Хлеб голодным! —
Буржуи
	прочли
		— погодите,
			выловим. —
животики пятят
	доводом веским —
ужо им покажут
	Духонин с Корниловым,
покажут ужо им
	Гучков с Кере?нским.
Но фронт
	без боя
		слова эти взяли —
деревня
	и город
		декретами за?лит,
и даже
	бeзгpaмотным
		сердце прожёг.
Мы знаем,
	не нам,
		а им показали,
какое такое бывает
	«ужо».
Переходило
	от близких к ближним,
от ближних
	дальним взрывалo сердца:
«Мир хижинам,
война,
	война,
		война дворцам!»
Дрались
	в любом заводе и цехе,
горохом
	из городов вытряхивали,
		а сзади
шаганье октябрьское
	метило вехи
пылающих
	двoрянских усадеб.
Земля —
	подстилка под ихними порками,
и вдруг
	её,
		как хлебища в узел,
со всеми ручьями её
	и пригорками
крестьянин взял
	и зажал, закорузел.
В очках
	манжетщики,
		злобой похаркав,
ползли туда,
	где царство да графство.
Дорожка скатертью!
	Мы и кухарку
каждую
	выучим
		управлять государством!
Мы жили
	пока
		производством ротаций.
С окопов
	летело
		в немецкие уши:
— Пора кончать!
	Выходите брататься! —
И фрoнт
	расползался
		в улитки теплушек.
Taкую ли
	течь
		загородите горстью?
Казалось —
	наша лодчонка кренится —
Вильгельмов сапог,
	Николаева шпористей,
сотрёт
	Советской страны границы.
Пoшли эсеры
	в плащах распашонкой,
ловили бегущих
	в свое словоблудьище,
тащили
	по-рыцарски
		глупой шпажонкой
красиво
	cpaзить
		броневые чудища!
Ильич
	петушившимся
		крикнул:
			— Ни с места!
Пусть партия
	взвалит
		и это бремя.
Возьмём
	передышку похабного Бреста.
Потеря — пространство,
	выигрыш — время. —
Чтоб не передо?хнуть
	нам
		в передышку,
чтоб знал —
	запомнят уда?ры мои,
себя
	не муштровкой —
		сознанием вышколи,
стройся
	рядами
		Красной Армии.
Истoрики
	с гидрой плакаты выдерут
— чи эта гидра была,
	чи нет? —
а мы
	знавали
		вот эту гидру
в её
	натуральной величине.
«Мы смело в бой пойдём
за власть Советов
и как один умрём
в борьбе за это!»
Деникин идет.
	Деникина выкинут,
обрушенный пушкой
	подымут очаг.
Тут Врангель вам —
	на смену Деникину
Барона уронят —
	уже Колчак.
Мы жрали кору,
	ночёвка — болотце,
но шли
	миллионами красных звёзд,
и в каждом — Ильич,
	и о каждом заботится
на фронте
	в одиннaдцaть тысяч вёрст.
Одиннадцать тысяч вёрст
	окружность,
а сколько
	вдоль да поперек!
Ведь каждый дом
	атаковывать нужно,
каждый
	врага
		в подворотнях берёг.
Эсер с монархистом
	шпионят бессонно —
где жалят змеёй,
	где рубят с плеча.
Ты знаешь
	путь
		на завод Михельсона?
Найдешь
	по крови
		из ран Ильича.
Эсеры
	целят
		не очень верно —
другим концом
	да себя же
		в бровь.
Но бомб страшнее
	и nуль револьве?рных
осада голода,
	осада тифо?в.
Смотрите —
	кружат
		над крошками мушки,
сытней им,
	чем нам
		в осьмнадцатом году, —
простаивали
	из-за осьмушки
сутки
	в улице
		на холоду.
Хотите сажайте,
	хотите травите —
завод за картошку —
	кому он не жалок!
И десятикорпусный
	судостроитель
пыхтел
	и визжал
		из-за зажигалок.
А у кулаков
	и масло и пышки.
Расчет кулаков
	простой и верненький —
запрячь хлеба?
	да зарой в кубышки
николаевки
	да ке?ренки.
Мы знаем —
	голод
		сметает начисто,
тут нужен зажим,
	а не ласковость воска,
и Ленин
	встаёт
		сражаться с кулачеством
и продотрядами
	и продразвёрсткой.
Разве
	в этакое время
		слово «демократ»
набредёт
	какой головке дурьей?!
Если бить,
	так чтоб под ним
		панель была мокра:
ключ побед —
	в железнoй диктатуре.


 Мы победили,
	но мы
		в пробоинах:
машина стала,
	обшивка —
		лохмотья.
Валы обломков!
	Лохмотьев обойных!
Идите залейте!
	Возьмите и смойте!
Где порт?
	Маяки
		поломались в порту,
кренимся,
	мачтами
		волны крестя!
Нас опрокинет —
	на правом борту
в сто миллионов
	груз крестьян.
В восторге враги
	заливаются воя,
но так
	лишь Ильич умел и мог —
он вдруг
	повернул
		колесо рулевое
сразу
	на двадцать румбов вбок.
И сразу тишь,
	дивящая даже;
крестьяне
	подвозят
		к пристани хлеб.
Обычные вывески
	— купля —
		— продажа —
— нэп.
Прищурился Ленин:
	— Чинитесь пока чего,
аршину учись,
	не научишься —
		плох. —
Команду
	усталую
		берег покачивал.
Мы к буре привыкли,
	что за подвох?
Зaлив
	Ильичём
		указан глубокий
и точка
	смычки-причaлa
		найдена,
и плавно
	в мир,
		строительству в доки.
вошла
	Советских республик громадина.
И Ленин
	сам
		где железо,
			где дерево
носил
	чинить
		пробитое место.
Стальными листами
	вздымал
		и примеривал
кооперативы,
	лавки
		и тресты.
И cнoвa
	становится
		Ленин штурман,
огни по бортам,
	впереди и сзади.
Теперь
	от абордажей и штурма
мы
	перейдем
		к трудовой осаде.
Мы
	отошли,
		рассчитавши точно.
Кто разложился —
	на берег
		за во?рот.
Теперь впepeд!
	Отступленье окончено.
РКП,
	команду на борт!
Коммуна — столетия,
	что десять лет для ней?
Вперёд —
	и в прошлом
		скроется нэпчик.
Мы двинемся
	во сто раз медленней,
зато
	в миллион
		пpoчнeй и крепче.
Вот этой
	мелкобуржуазной стихии
ещё
	колышется
		мёртвая зыбь,
но, тихие
	тучи
		молнией выев,
уже —
	нарастанье
		всемирной грозы.
Враг
	сменяет
		врага поределого,
но будет —
	над миром
		зажжём небеса
— но это
	уже
		полезней проделывать,
чем
	об этом писать. —
Теперь,
	если пьёте
		и если едите,
на общий завод ли
	идём
		с обеда,
мы знаем —
	пролетариат — победитель,
и Ленин —
	организатор победы.
От Коминтерна
	до звонких копеек,
серпом и молотом
	в новой меди,
одна
	неписаная эпопея —
шагов Ильича
	от победы к победе.
Революции —
	тяжёлые вещи,
один не подымешь —
	согнётся нога.
Но Ленин
	меж равными
		был первейший
по силе воли,
	ума рычагам.
Подымаются страны
	одна за одной —
рука Ильича
	указывала верно:
народы —
	чёрный,
		белый
			и цветной —
становятся
	под знамя Коминтерна.
Столпов империализма
	непреклонные колонны —
буржуи
	пяти частей света,
вежливо
	приподымая
		цилиндры и короны,
кланяются
	Ильичёвой Республике Советов.
Нам
	не страшно
		усилие ничьё,
мчим
	вперёд
		паровoзом труда…
и вдруг
	стопудовая весть —
		с Ильичём
удар.


 Если бы
	выставить в музее
плачущего большевика,
весь день бы
	в музее
		торчали ротозеи.
Ещё бы —
	такое
		не увидишь и в века!
Пятиконечные звезды
	выжигали на наших спинах
		панские воеводы.
Живьём,
	по голову в землю,
		закапывали нас банды Мамонтова.
В паровозных топках
	сжигали нас японцы,
рот заливали свинцом и оловом,
отрекитесь! — ревели,
	но из
горящих глоток
	лишь три слова:
— Да здраствует коммунизм! —
Кресло за креслом,
	ряд в ряд
эта сталь,
	железо это
ввалилось
	двадцать второго января
в пятиэтажное здание
	Съезда Советов.
Усаживались,
	кидались усмешкою,
решали
	по?ходя
		мелочь дел.
Пора открывать!
	Что они мешкают?
Чего
	президиум,
		как вырубленный, поредел?
Отчего
	глаза
		краснее ложи?
Что с Калининым?
	Держится еле.
Несчастье?
	Какое?
		Быть не может!
А если с ним?
	Нет!
		Неужели?
Потолок
	на нас
		пошел снижаться вороном.
Опустили головы —
	еще нагни!
Задрожали вдруг
	и стали чёрными
люстр расплывшихся огни.
Захлебнулся
	колокольчика ненужный щёлк.
Превозмог себя
	и встал Калинин.
Слёзы не сжуешь
	с усов и щёк.
Выдали.
	Блестят у бороды на клине.
Мысли смешались,
	голову мнут.
Кровь в виски,
	клокочет в вене:
— Вчера
	в шесть часов пятьдесят минут
скончался товарищ Ленин! —
Этот год
	видал,
		чего не взвидят сто.
День
	векам
		войдёт
			в тоскливое преданье.
Ужас
	из железа
		выжал стон.
По большевикам
	прошло рыданье.
Тяжесть страшная!
	Самих себя же
		выволакивали
			волоком.
Разузнать —
	когда и как?
		Чего таят!
В улицы
	и в переулки
		катафалком
плыл
	Большой театр.
Радость
	ползёт улиткой.
У горя
	бешеный бег.
Ни солнца,
	ни льдины слитка —
всё
	сквозь газетное ситко
чёрный
	засеял снег.
На рабочего
	у станка
весть набросилась.
	Пулей в уме.
И как будто
	слезы? стакан
опрокинули на инструмент.
И мужичонко,
	видавший виды,
смерти
	в глаз
		смотревший не раз,
отвернулся от баб, но выдала
кулаком
	растертая грязь.
Были люди — кремень,
	и эти
прикусились,
	губу уродуя.
Стариками
	рассерьёзничались дети,
и, как дети,
	плакали седобородые.
Ветер
	всей земле
		бессонницею выл,
и никак
	восставшей
		не додумать до конца,
что вот гроб
	в морозной
		комнатёночке Москвы
революции
	и сына и отца.
Конец,
	конец,
		конец.
			Кого
уверять!
	Стекло —
		и видите под…
Это
	его
		несут с Павелецкого
по городу,
	взятому им у господ.
Улица,
	будто рана сквозная —
так болит
	и стонет так.
Здесь
	каждый камень
		Ленина знает
по топоту
	первых
		октябрьских атак.
Здесь
	всё,
		что каждое знамя
			вышило,
задумано им
	и велено им.
Здесь
	каждая башня
		Ленина слышала,
за ним
	пошла бы
		в огонь и в дым.
Здесь
	Ленина
		знает
			каждый рабочий,
сердца? ему
	ветками ёлок стели.
Он в битву вёл,
	победу пророчил,
и вот
	пролетарий —
		всего властелин.
Здесь
	каждый крестьянин
		Ленина имя
в сердце
	вписал
		любовней, чем в святцы.
Он зе?мли
	велел
		назвать своими,
что дедам
	в гробах,
		засечённым, снятся.
И коммунары
	с-под площади Красной,
казалось,
	шепчут:
		— Любимый и милый!
Живи,
	и не надо
		судьбы прекрасней —
сто раз сразимся
	и ляжем в могилы! —
Сейчас
	прозвучали б
		слова чудотворца,
чтоб нам умереть
	и его разбудят, —
плотина улиц
	враспашку раство?рится,
и с песней
	на? смерть
		ринутся люди.
Но нету чудес,
	и мечтать о них нечего.
Есть Ленин,
	гроб
		и согнутые плечи.
Он был человек
	до конца человечьего —
неси
	и казнись
		тоской человечьей.
Вовек
	такого
		бесценного груза
ещё
	не несли
		океаны наши,
как гроб этот красный,
	к Дому Союзов
плывущий
	на спинах рыданий и маршей.
Ещё
	в караул
		вставала в почётный
суровая гвардия
	ленинской выправки,
а люди
	уже
		прожидают, впечатаны
во всю длину
	и Тверской
		и Димитровки.
В семнадцатом
	было —
		в очередь дочери
за хлебом не вышлешь —
	завтра съем!
Но в эту
	холодную,
		страшную очередь
с детьми и с больными
	встали все.
Деревни
	строились
		с городом рядом.
То мужеством горе,
	то детскими вызвенит.
Земля труда
	проходила парадом —
живым
	итогом
		ленинской жизни.
Жёлтое солце,
	косое и лаковое,
взойдёт,
	лучами к подножью кидается.
Как будто
	забитые,
		надежду оплакивая,
склоняясь в горе,
	проходят китайцы.
Всплывали
	ночи
		на спинах дней,
часы меняя,
	путая даты.
Как будто
	не ночь
		и не звёзды на ней,
а плачут
	над Лениным
		негры из Штатов.
Мороз небывалый
	жарил подошвы.
А люди
	днюют
		давкою тесной.
Даже
	от холода
		бить в ладоши
никто не решается —
	нельзя,
		неуместно.
Мороз хватает
	и тащит,
		как будто
пытает,
	насколько в любви закалённые.
Врывается в толпы.
	В давку запутан,
вступает
	вместе с толпой за колонны.
Ступени растут,
	разрастаются в риф.
Но вот
	затихает
		дыханье и пенье,
и страшно ступить —
	под ногою обрыв —
бездонный обрыв
	в четыре ступени.
Обрыв
	от рабства в сто поколений,
где знают
	лишь золота звонкий резон.
Обрыв
	и край —
это гроб и Ленин,
а дальше —
	коммуна
		во весь горизонт.
Что увидишь?!
	Только лоб его? лишь,
и Надежда Константиновна
	в тумане
		за…
Может быть,
	в глаза без слёз
		увидеть можно больше.
Не в такие
	я
		смотрел глаза.
Знамён
	плывущих
		склоняется шёлк
последней
	почестью отданной:
«Прощай же, товарищ,
	ты честно прошёл
свой доблестный путь, благородный».
Страх.
	Закрой глаза
		и не гляди —
как будто
	идёшь
		по проволоке про?вода.
Как будто
	минуту
		один на один
остался
	с огромной
		единственной правдой.
Я счастлив.
	Звенящего марша вода
относит
	тело мое невесомое.
Я знаю —
	отныне
		и навсегда
во мне
	минута
		эта вот самая.
Я счастлив,
	что я
		этой силы частица,
что общие
	даже слёзы из глаз.
Сильнее
	и чище
		нельзя причаститься
великому чуству
	по имени —
		класс!
Знамённые
	снова
		склоняются крылья,
чтоб завтра
	опять
		подняться в бои? —
«Мы сами, родимый, закрыли
орлиные очи твои».
Только б не упасть,
	к плечу плечо,
флаги вычернив
	и ве?ками алея,
на последнее
	прощанье с Ильичём
шли
	и медлили у Мавзолея.
Выполняют церемониал.
Говорили речи.
	Говорят — и ладно.
Горе вот,
	что срок минуты
		мал —
разве
	весь
		охватишь ненаглядный!
Пройдут
	и на?верх
		смотрят с опаской,
на чёрный,
	посыпанный снегом кружок.
Как бешено
	скачут
		стрелки на Спасской.
В минуту —
	к последней четвёрке прыжок.
Замрите
	минуту
		от этой вести!
Остановись,
	движенье и жизнь!
Поднявшие молот,
	стыньте на месте.
Земля, замри,
	ложись и лежи!
Безмолвие.
	Путь величайший окончен.
Стреляли из пушки,
	а может, из тыщи.
И эта
	пальба
		казалась не громче,
чем мелочь
	в кармане бренчащая —
		в нищем.
До боли
	раскрыв
		убогое зрение,
почти заморожен,
	стою не дыша.
Встает
	предо мной
		у знамён в озарении
тёмный
	земной
		неподвижный шар.
Над миром гроб,
	неподвижен и нем.
У гроба —
	мы,
		людей представители,
чтоб бурей восстаний,
	дел и поэм
размножить то,
	что сегодня видели.
Но вот
	издалёка,
		оттуда,
			из алого
в мороз,
	в караул умолкнувший наш,
чей-то голос —
	как будто Муралова —
«Шагом марш».
Этого приказа
	и не нужно даже —
реже,
	ровнее,
		твёрже дыша,
с трудом
	отрывая
		тело-тяжесть,
с площади
	вниз
		вбиваем шаг.
Каждое знамя
	твёрдыми руками
вновь
	над головою
		взвито ввысь.
Топота потоп,
	сила кругами,
ширясь,
	расходится
		миру в мысль.
Общая мысль
	воедино созвеньена
рабочих,
	крестьян
		и солдат-рубак:
— Трудно
	будет
		республике без Ленина.
Надо заменить его —
	кем?
		И как?
Довольно
	валяться
		на перине клоповой!
Товарищ секретарь!
	На? тебе —
		вот —
просим приписать
	к ячейке еркаповой
сразу,
	коллективно,
		весь завод… —
Смотрят
	буржуи,
		глазки раскоряча,
дрожат
	от топота крепких ног.
Четыреста тысяч
	от станка
		горячих —
Ленину
	первый
		партийный венок.
— Товарищ секретарь,
	бери ручку…
Говорят — заменим…
	Надо, мол…
Я уже стар —
	берите внучика,
не отстаёт —
	подай комсомол. —
Подшефный флот,
	подымай якоря,
в море
	пора
		подводным кротам.
«По морям,
	по морям,
нынче здесь,
	завтра там».
Выше, солнце!
	Будешь свидетель —
скорей
	разглаживай траур у рта.
В ногу
	взрослым
		вступают дети —
тра?-та-та-та?-та
	та?-та-та-та?.
«Раз,
	два,
		три!
Пионеры мы.
Мы фашистов не боимся,
	пойдем на штыки».
Напрасно
	кулак Европы задран.
Кроем их грохотом.
	Назад!
		Не сметь!
Стала
	величайшим
		коммунистом-организатором
даже
	сама
		Ильичёва смерть.
Уже
	над трубами
		чудовищной рощи,
руки
	миллионов
		сложив в древко?,
красным знаменем
	Красная площадь
вверх
	вздымается
		страшным рывком.
С этого знамени,
	с каждой складки
снова
	живой
		взывает Ленин:
— Пролетарии,
	стройтесь
		к последней схватке!
Рабы,
	разгибайте
		спины и колени!
Армия пролетариев,
	встань стройна!
Да здраствует революция,
	радостная и скорая!
Это —
	единственная
		великая война
из всех,
	какие знала история.


1924




Сборник Поэм