Владимир Маяковский - Во весь голос



Первое вступление в поэму

Уважаемые
	товарищи потомки!
Роясь
	в сегодняшнем
		окаменевшем говне,
наших дней изучая потёмки,
вы,
	возможно,
		спросите и обо мне.
И, возможно, скажет
	ваш учёный,
кроя эрудицией
	вопросов рой,
что жил-де такой
	певец кипячёной
И ярый враг воды сырой.
Профессор,
	снимите очки-велосипед!
Я сам расскажу
	о времени
		и о себе.
Я, ассенизатор
	и водовоз,
революцией
	мобилизованный и призванный,
ушёл на фронт
	из барских садоводств
поэзии —
	бабы капризной.
Засадила садик мило,
дочка,
	дачка,
		водь
			и гладь —
сама садик я садила,
сама буду поливать.
Кто стихами льёт из лейки,
кто кропит,
	набравши в рот —
кудреватые Митрейки,
	мудреватые Кудрейки —
кто их к чёрту разберет!
Нет на прорву карантина —
мандолинят из-под стен:
«Тара-тина, тара-тина,
т-эн-н…»
Неважная честь,
	чтоб из этаких роз
мои изваяния высились
по скверам,
	где харкает туберкулёз,
где блядь с хулиганом
	да сифилис.
И мне
	агитпроп
		в зубах навяз,
и мне бы
	строчить
		романсы на вас —
доходней оно
	и прелестней.
Но я
	себя
		смирял,
			становясь
на горло
	собственной песне.
Слушайте,
	товарищи потомки,
агитатора,
	горлана-главаря.
Заглуша
	поэзии потоки,
я шагну
	через лирические томики,
как живой
	с живыми говоря.
Я к вам приду
	в коммунистическое далеко?
не так,
	как песенно-есененный провитязь.
Мой стих дойдёт
	через хребты веков
и через головы
	поэтов и правительств.
Мой стих дойдёт,
	но он дойдёт не так, —
не как стрела
	в амурно-лировой охоте,
не как доходит
	к нумизмату стёршийся пятак
и не как свет умерших звёзд доходит.
Мой стих
	трудом
		громаду лет прорвёт
и явится
	весомо,
		грубо,
			зримо,
как в наши дни
	вошёл водопровод,
сработанный
	ещё рабами Рима.
В курганах книг,
	похоронивших стих,
железки строк случайно обнаруживая,
вы
	с уважением
		ощупывайте их,
как старое,
	но грозное оружие.
Я
	ухо
		словом
			не привык ласкать;
ушку девическому
	в завиточках волоска
с полупохабщины
	не разалеться тронуту.
Парадом развернув
	моих страниц войска,
я прохожу
	по строчечному фронту,
Стихи стоят
	свинцово-тяжело,
готовые и к смерти
	и к бессмертной славе.
Поэмы замерли,
	к жерлу прижав жерло
нацеленных
	зияющих заглавий.
Оружия
	любимейшего
		род,
готовая
	рвануться в гике,
застыла
	кавалерия острот,
поднявши рифм
	отточенные пики.
И все
	поверх зубов вооружённые войска,
что двадцать лет в победах
	пролетали,
до самого
	последнего листка
я отдаю тебе,
	планеты пролетарий.
Рабочего
	громады класса враг —
он враг и мой,
	отъявленный и давний.
Велели нам
	идти
		под красный флаг
года труда
	и дни недоеданий.
Мы открывали
	Маркса
		каждый том,
как в доме
	собственном
		мы открываем ставни,
но и без чтения
	мы разбирались в том,
в каком идти,
	в каком сражаться стане.
Мы
	диалектику
		учили не по Гегелю.
Бряцанием боёв
	она врывалась в стих,
когда
	под пулями
		от нас буржуи бегали,
как мы
	когда-то
		бегали от них.
Пускай
	за гениями
		безутешною вдовой
плетётся слава
	в похоронном марше —
умри, мой стих,
	умри, как рядовой,
как безымянные
	на штурмах мёрли наши!
Мне наплевать
	на бронзы многопудье,
мне наплевать
	на мраморную слизь.
Сочтёмся славою —
	ведь мы свои же люди, —
пускай нам
	общим памятником будет
построенный
	в боях
		социализм.
Потомки,
	словарей проверьте поплавки:
из Леты
	выплывут
		остатки слов таких,
как «проституция»,
	«туберкулёз»,
		«блокада».
Для вас,
	которые
		здоровы и ловки,
поэт
	вылизывал
		чахоткины плевки
шершавым языком плаката.
С хвостом годов
	я становлюсь подобием
чудовищ
	ископаемо-хвостатых.
Товарищ жизнь,
	давай быстрей протопаем,
протопаем
	по пятилетке
		дней остаток.
Мне
	и рубля
		не накопили строчки,
краснодеревщики
	не слали мебель на? дом.
И кроме
	свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
	мне ничего не надо.
Явившись
	в Це Ка Ка
		идущих
			светлых лет,
над бандой
	поэтических
		рвачей и выжиг
я подыму,
	как большевистский партбилет,
все сто томов
	моих
		партийных книжек.


1929 — 1930




Сборник Поэм