Владимир Маяковский - Летающий пролетарий



           Предисловие

В «Правде» 
 	пишется правда. 
 		В «Известиях» — 
                                известия.
Факты. 
 	Хоть возьми 
 		да положи на стол. 
А поэта 
 	интересует 
    		   и то, 
 			что будет через двести 
лет 
    или — 
 	  через сто. 


                I
  Война, которая будет сейчас


Когда 
     перелистываем 
 	          газетный лист мы, 
перебираем 
 	новости 
 		заграницы болотной, 
натыкаемся — 
 	выдумали 
 		ученые империалистовы: 
то газ, 
 	то луч, 
 		то самолет беспилотный. 
Что? им, 
 	куриная судьба горька? 
Человечеству 
 	помогают, 
 		лучи скрестя? 
Нет — 
 	с поднебесья 
 		новый аркан 
готовят 
 	на шеи 
 		рабочих и крестьян. 
Десятилетие
 	страницы 
 		всех газетин 
смерть начиняла — 
 	увечья, 
 		горе… 
Но вздором 
 	покажутся 
 		бойни эти 
в ужасе 
 	грядущих фантасмагорий. 

…………………


           2125 год.

Небо горсти сложило 
 	(звезды клянчит). 
Был вечер, 
 	выражаясь просто. 
На небе, 
 	как всегда, 
 		появился аэропланчик. 
Обычный — 
 	самопишущий — 
 		«Аэророста». 
Москва. 
	Москвичи 
 		повылезли на крыши 
сорокаэтажных 
 	домов-коммун. 
— Посмотрим, что ли… 
 	Про что пропишет. 
Кто? 
    Кого? 
 	 Когда? 
 	       Кому? — 


         Тревога.

Летчик 
 	открыл 
 		горящий газ, 
вывел 
 	на небе 
 		раму. 
Вывел 
 	крупными буквами: 
          ПРИКАЗ.
       МОБИЛИЗАЦИЯ.
?  
 	А потом — 
 		телеграмму: 
Рапорт. 
 	Наблюдатели. 
 		Берег восточный. 


Доносим:

«Точно —

без пяти восемь,несмотря 
 	на время раннее, 
враг 
 	маяки 
 		потушил крайние». 
Ракета. 
 	Осветились 
 		в темноте 
приготовления — 
 	лихорадочный темп. 
Крыло к крылу, 
 	в крылья крылья, 
первая, 
 	вторая, 
 		сотая эскадрилья. 
Еще ракету! 
 	Вспыхнула. 
 		Видели? 
Из ангаров 
 	выводятся истребители. 
«Зашифровали. 
 	Передали 
 		стам 
сторожевым 
 	советским постам. 
Порядок образцовый. 
 	Летим 
 		наперерез, 
в прикрытии 
 	газовых завес». 
За рапортом — 
 	воззвание: 
 		"Товарищи, 
 			ясно! 
Угроза — 
 	Европе 
 		и Азии красной. 
Америка — 
 	разбитой буржуазии оплот — 
на нас 
 	подымает 
 		воздушный флот. 
Не врыть 
 	в нору 
 		рабочий класс. 
Рука — на руль! 
 	Глаз — на газ!» 
Казалось, 
 	газ, 
 		смертоносный и душненький, 
уже 
 	обволакивает 
 		миллионы голов. 
Заторопились. 
 	Хватали наушники. 
Бросали в радио: 
 	«Алло! 
 		Алло!!» 
Мотор умолк, 
 	тревогу отгаркав. 
Потух 
 	вверху 
 		фосфорический свет. 
А люди 
 	выводили 
 		двухместки из ангариков, 
летели — 
 	с женой — 
 		в районный совет. 
Долетевшим 
 	до половины 
встречались — 
 	побывавшие в штабе. 
Туда! 
 	Туда!! 
 		Где бомбы 
 			да мины 
сложил 
 	арсенальщик 
 		в страшный штабель. 


          Радиомитинг.

— Товарищи! 
 	На митинг! — 
 		радио кликал. 
Массы 
 	морем 
 		вздымало бурно. 
А с Красной 
 	площади 
 		взлетала восьмикрылка — 
походная 
 	коминтерновская трибуна. 
Не забудется 
 	   вовек 
 		картина эта. 
В масках, 
 	в противогазном платье 
земля 
 	разлеглась 
 		фантастическим макетом. 
А вверху — 
 	коминтерновский председатель: 
— Товарищи! 
 	Сегодня 
 		Америка 
Союзу 
 	трудящихся 
 		навязывает войны! — 
От Шанхая 
 	до ирландского берега — 
фразы 
 	сразу 
 		по радиоволнам. 


       Авиомобилизация.

Сегодня 
 	забыли 
 		сон и дрёму. 
Солнце 
 	искусственное 
 		в миллиард свечей 
включили, 
 	и от аэродрома 
 		к аэродрому 
сновали 
 	машины 
 		бессонных москвичей. 
Легкие разведчики, 
 	дредноуты из алюминия… 
И в газодежде, 
 	мускулами узловат, 
рабочий 
 	крепил 
 		подвески минные; 
бомбами- 
 	летучками 
 		набивал кузова. 
Штабные 
 	у машин 
 		разбились на группки. 
Небо кроили; 
 	место свое 
отмечали. 
 	Делали зарубки 
на звездах — 
 	территории грядущих боев. 
Летчик. 
 	Рядом — ребятишки 
 		(с братом) 
шлем 
 	помогали 
 		надеть ему. 
И он 
 	объяснял 
 		пионерам и октябрятам, 
из-за чего тревога 
 	и что — к чему: 
— Из Европы выбили… 
 	из Азии… 
 		Ан, 
они — туда 
 	навострили лыжи, — 
в Америку, значит. 
 	В подводках. 
 		За океан. 
А там — 
 	свои. 
 		Буржуи. 
 			Кулиджи. 
Мы 
   тут 
      забыли и имя их. 
Заводы строим. 
 	Возносим трубы. 
А они 
 	не дремлют. 
У них — 
 	химия. 
Воняют газом. 
 	Точат зубы. 
Ну, и решили — 
 	дошло до точки. 
Бомбы взяли. 
 	С дом — в объем. 
Камня на камне, 
 	листочка на листочке 
не оставят. 
 	Побьют… 
 	      Если мы не побьем. — 


           Вперед.

Одна 
    машина 
          выскользнула плавно. 
Снизилась, 
 	смотрит… 
 		Чего бы надо еще? 
Потом рванулась — 
 	обрадовалась словно — 
сигнализировала: 
 	«Главнокомандующий. 
Приказываю: 
 	Пора! 
Вперед!! 
 	И до Марса 
 		винт отмашет!" 
Отземлились, 
 	подняли рупора. 
И воздух 
 	гремит 
 		в давнишнем марше. 


            Марш.

Буржуи 
 	лезут в яри 
на самый 
 	небий свод. 
Товарищ 
 	пролетарий, 


садись на самолет!Катись 
 	назад, 
 		заводчики, 


по облакам свистя.

Мы — летчикиреспублики 
 	рабочих и крестьян. 
Где не проехать 
 	коннице, 
где не пройти 
 	ногам — 
там 
 	только 
 		летчик гонится 


за птицами врага.Вперед! 
 	Сквозь тучи-кочки! 
Летим, 
 	крылом блестя. 


Мы — летчикиреспублики 
 	рабочих и крестьян! 
Себя 
 	с врагом померьте, 
дорогу 
 	кровью рдя; 
до самой 
 	небьей тверди 
коммуну 
 	утвердя. 
Наш флаг 
 	меж звезд 
 		полощется, 
рабочью 
 	власть 
 		растя. 
Мы — летчики, 
 	мы — летчицы, 


рабочих и крестьян!


      Начало.

Сначала 
 	разведчики 


?размахнулись полукругом.За разведчиками — 
 	истребителей дуга. 
А за ними 
 	газоносцы 
 		выстроились в угол. 
Тучи 
 	от винтов 
 		размахиваются наугад. 
А за ними, 
 	почти 
 		закрывая многоокий, 
помноженный 
 	фонарями 
 		небесный свод, 
летели 
 	огромней, 
 		чем корабельные доки, 
ангары — 
 	сразу 
 		на аэропланов пятьсот. 
Когда 
 	повороты 
 		были резки?, — 
на тысячи 
 	ладов и ладков 
ревели 
 	сонмы 
 		окружающих мастерских 
свистоголосием 
 	сирен и гудков. 
За ними 
 	вслед 
 		пошли обозы, 
маскированные 
 	каким-то 
 		цветом седым. 
Тихо… 
 	Тебе — не телегой о?б земь!.. 
Арсеналы, 
 	склады 
 		медикаментов, 
 			еды… 
Под ними 
 	земля 
 		выгибалась миской. 
Ждали 
 	на каждой 
 		бетонной поляне. 
Ленинская 
 	эскадрилья 
 		взлетела из-под Минска… 
Присоединились 
 	крылатые смоляне… 
Выше, 
 	выше 
 		ввинчивались летчики. 
Совсем высоко… 
 	И — еще выше. 
Марш отшумел. 
 	Машины — 
 		точки. 
Внизу — пощурились 
 	и бросили крыши. 
Проверили. 
 	Есть — 
 		кислород и вода. 
Еду? 
 	машина 
 		в минуту подавала. 
И влезли, 
 	осмотрев 
 		провода и привода, 
в броню 
 	газонепроницаемых подвалов. 
На оборону! 
 	Заводы гудят. 
А краны 
 	мины таскают. 
Под землю 
 	от вражьего газа уйдя, 
бежала 
 	жизнь заводская. 


           Поход.

Летели.Птицы 
 	в изумленьи глядели. 
 		Летели… 
Винт, 
 	звезда блестит в темноте ли? 


?Летели…Ввысь 
 	до того, 
 		что — иней на теле. 
 			Летели… 
Сами 
 	себя ж 
 		догоняя еле, 
 			летели. 
С часами 
 	скорость 
 		творит чудеса: 
шло 
 	в сутки 
 		двое сполна; 
два солнца — 
 	в 24 часа; 
и дважды 
 	всходила луна. 
Когда ж 
 	догоняли 
 		вращенье земли — 
сто мест 
 	перемахивал 
 		глаз. 
А циферблат 
 	показывал 
 		им 
один 
 	неподвижный час. 
Взвивались, 
 	прорезавши 
 		воздух весь. 
В удушьи 
 	разинув рот, 
с трудом 
 	рукой, 
 		потерявшей вес, 
выструивали 
 	кислород. 
Вреза?лись 
 	разведчики 
 		в бурю 
 			и в гром 
и, бросив 
 	громовую одурь, 
на гладь 
 	океана 
 		кидались ядром 
и плыли, 
 	распенивши воду. 
Пловучей 
 	миной 
 		взорван один. 
И тотчас 
 	все остальные 
заторопились 
 	в воду уйти, 
сомкнувши 
 	брони стальные. 
Всплывали, 
 	опасное место пройдя, 
стряхнувши 
 	с пропеллеров 
 		капли; 
и вновь 
 	в небосвод, 
 		пылающ и рдян, 
машин 
 	многоточие 
 		вкрапили. 
 			Летели… 
Минуты… 
 	сутки… 
 		недели… 
 			Летели. 
Сквозь россыпи солнца, 
?сквозь луновы мели 
 	летели. 


           Нападение.

Начальник 
 	спокойно 
 		передвигает кожаный 
на два 
 	валика 
 		намотанный план. 
Все спокойно. 
 	И вдруг — 
 		как подкошенный, 
камнем — 
 	аэроплан. 
Ничего. 
 	И только 
 		лучище 
вытягивается 
 	разящей 
 		ручищей. 
Вставали, 
 	как в пустыне миражи, 
сто тысяч 
 	машин 
 		эскадрильи вражьей. 
Нацелив 
 	луч, 
 		истребленье готовящий, 
сторон с десяти 
 	— никак не менее — 
свистели, 
 	летели, 
 		мчались чудовища — 
из света, 
 	из стали, 
 		из алюминия. 
Качнула 
 	машины 
 		ветра река. 
Налево 
 	кренятся 
 		по склону. 
На правом 
 	крыле 
 		встает три «К», 
три 
 	черных 
 		«К» — 
 			Ку-клукс-клана. 
А ветер 
 	с другого бока налез, 
направо 
 	качнул огульно — 
и чернью 
 	взметнулась 
 		на левом крыле 
фашистская 
 	загогулина. 
Секунда. 
 	Рассмерчились бешено. 
И нет. 
 	Исчезли, 
 		в газ занавешены. 
На каждом аэро, 
 	с каждого бока, 
как будто 
 	искра — 
 		в газовый бак, 
два слова 
 	взрывало сердца: 
 		«Тревога! 


Враг!»


          Аэробитва.

Не различить 
 	горизонта слитого. 
Небо, 
 	воздух, 
 		вода — 
 			воедино! 
И в этой 
 	синеве — 
 		последняя битва. 
Красных, 
 	белых 
 		— последний поединок. 
Невероятная битва! 
 	Ни одного громыханийка!! 
Ни ядер, 
 	ни пуль не вижу мимо я — 
только 
 	винтов 
 		взбешенная механика, 
только 
 	одни 
 		лучи да химия. 
Гнались, 
 	увлекались ловом, 
и вдруг — 
 	поворачивали 
 		назад. 
Свисали руки, 
 	а на лице 
 		лиловом — 
вылезшие 
 	остекленелые глаза. 
Эскадрильи, 
 	атакующие, 
 		тучи рыли. 
Прожектор 
 	глаз 
 		открывает круглый — 
и нету 
 	никаких эскадрилий. 
Лишь падают 
 	вниз 
 		обломки и угли. 
Иногда, 
 	невидимые, 
 		башня с башнею 
сходились, 
 	и тогда 
 		громыхало одно это. 
По старинке 
 	дрались 
 		врукопашную 
два 
 	в абордаже 
 		воздушные дредноута. 
Один разбит, 
 	и сразу — 
 		идиллия: 
беззащитных, 
 	как щенят, 
в ангары 
 	поломанные 
 		дредноуты вводили, 
здесь же 
 	в воздухе 
 		клепая и чиня. 
Четырежды 
 	ночью, 
 		от звезд рябой, 
сменились 
 	дней глади, 
но все 
 	растет, 
 		расширяется бой, 
звереет 
 	со дня на? день. 
В бою 
 	умирали 
 		пятые сутки. 
Враг 
 	отошел на миг. 
А после 
 	тысяча 
 		ясно видимых и жутких 
машин 
 	пошла напрямик. 
В атаку! 
 	В лучи!! — 
 		Не свернули лёта. 
В газ!!! — 
 	И газ не мутит. 
Неуязвимые, 
 	прут без пилотов. 
Всё 
 	метут 
 		на пути. 


           Гнут.

Командав нахмурился. 
 	Кажется — крышка! 
Бросится наш, 
 	винтами взмашет — 
и падает 
 	мухой, 
 		сложивши крылышки. 
Нашим — плохо. 
 	Отходят наши. 
Работа — 
 	чистая. 
 		Сброшена тонна. 
Ни увечий, 
 	ни боли, 
 		ни раны… 
И город 
 	сметен 
 		без всякого стона 
тонной 
 	удушливой 
 		газовой дряни. 
Десятки 
 	столиц 
 		невидимый выел 
никого, 
 	ничего не щадящий газ. 
К самой 
 	к Москве 
 		машины передовые 
прут, 
 	как на парад, 
 		как на показ… 
Уже 
 	надеющихся 
 		звали вра?лями. 
Но летчики, 
 	долг выполняя свой, 
аэропланными 
 	кольцами- 
 		спиралями 
сгрудились 
 	по-над самой Москвой. 
Расплывшись 
 	во все 
 		небесное лоно, 
во весь 
 	непреклонный 
 		машинный дух, 
враг летел, 
 	наступал неуклонно. 
Уже — 
 	в четырех километрах, 
 		в двух… 
Вспыхивали 
 	в черных рамках 
известия 
 	неизбежной ясности. 
Радио 
 	громко 
трубило: 
 	— Революция в опасности! — 


Скрежещущие звукикорежили 
 	и спокойное лицо, — 
это 
 	завинчивала люки 
Москва 
 	подвальных жильцов. 
Сверху 
 	видно: 
 		мура — 
так толпятся; 
 	а те — 
в дирижаблях 
 	да — на Урал. 
Прихватывают 
 	жен и детей. 
Растут, 
 	размножаются 
 		в небесном ситце 
надвигающиеся 
 	машины-горошины. 
Сейчас закидают! 
 	Сейчас разразится! 
Сейчас 
 	газобомбы 
 		обрушатся брошенные. 
Ну что ж, 
 	приготовимся 
 		к смерти душной. 
Нам ли 
 	клониться, 
 		пощаду моля? 
Напрягшись 
 	всей 
 		силищей воздушной, 
примолкла 
 	Советская Земля. 


          Победа.

И вдруг… — 
 	не верится! — 
 		будто 
 			кто-то 
машины 
 	вражьи 
 		дернул разом. 
На удивленье 
 	полувылезшим 
 		нашим пилотам, 
те скривились 
 	и грохнулись 
 		наземь. 
Не смея радоваться — 
 	не подвох ли? 
снизились, может, 
 	землею шествуют? — 
моторы 
 	затараторили, 
 		заохали, 
ринулись 
 	к месту происшествия. 
Снизились, 
 	к земле приникли… 
В яме, 
 	упавшими развороченной, — 
обломки 
 	алюминия, 
 		никеля… 
Без подвохов. 
 	Так. Точно. 
Летчики вылезли. 
 	Лбы - складки. 
Тысяча вопросов. 
 	Ответ — 
 		нем. 
И лишь 
 	под утро 
 		радио-разгадка: 
— Нью-Йорк. 
 	Всем! 
 		Всем! 
 			Всем! 


            Радио.

Рабочих, 
 	крестьян 
 		и лётные кадры 
приветствуют 
 	летчики 
 		первой эскадры. 
Пусть 
 	разиллюминуют 
Москву 
 	в миллион свечей. 
С этой минуты 
 	навек мину?ют 
войны. 
 	Мы — 
 		эскадра москвичей — 
прорвались. 
 	Нас 
 		не видели. 
Под водой — 
 	до Америки рейс. 
Взлетели. 
 	Ночью 
 		громкоговорители 
поставили. 
 	И забасили 
 		на Нью-Йорк, на весь. 
«Рабочие! 
 	Товарищи и братья! 
Скоро ль 
 	наций 
 		дурман развеется?! 
За какие серебренники, 
 	по какой плате 
вы 
 	предаете 
 		нас, европейцев? 
Сегодня 
 	натравливают: 
 		— Идите! 
Европу 
 	окутайте 
 		в газовый мор! — 
А завтра 
 	возвратится победитель, 
чтоб здесь 
 	на вас 
 		навьючить ярмо. 
Что вам 
 	жизнь 
 		буржуями да?рена? 
Жмут 
 	из вас 
 		то кровь, 
 			то пот. 
Спаяйтесь 
 	с нами 
 		в одну солидарность. 
В одну коммуну — 
 	без рабов, 
 		без господ!» 
Полицейские — 
 	за лисой лиса — 
на аэросипедах… 
 	Прож?ктора полоса… 
Напрасно! — 
 	Качаясь мерно, 
громкоговорители 
 	раздували голоса 
лучших 
 	ораторов Коминтерна. 
Ничего! 
 	Ни связать, 
 		ни забрать его — 
                               радио.

Видим, 
 	у них — 
 		сумятица. 
Вышли рабочие, 
 	полиция пятится. 
А город 
 	будто 
 		огни зажег — 
разгорается 
 	за флагом флажок. 
Для нас 
 	приготовленные мины 
миллиардерам 
 	кладут под домины. 
Знаменами 
 	себя 
 		осеня, 
атаковывают 
 	арсенал. 
Совсем как в Москве 
 	столетья назад 
Октябрьская 
 	разрасталась гроза. 
Берут, 
 	на версты 
 		гром разбаси?в, 
ломают 
 	замков 
 		хитроумный массив. 
Радиофорт… 
 	Охраняющий — 
 		скинут. 
Атаковали. 
 	Взят вполовину. 
В другую! 
 	Схватка, 
 		с час горяча. 
Ухватывают 
 	какой-то рычаг. 
Рванули… 
 	еще крутнули… 
 		Мгновение, — 
и то чересчур — 
 	мгновения менее, — 
как с тыщи 
 	струнищ 
 		оборванный вой! 
И тыща 
 	чудовищ 
 		легла под Москвой. 


            Радость.

В «ура» содрогающимся 
 	ртам еще 
хотелось орать 
 	и орать до?сыта, — 
а уже 
 	во все небеса 
 		телеграммищу 
вычерчивала 
 	радиороста: 
"Мир! 
 	Народы 
 		кончили драться. 
Да здравствует 
 	минута эта! 
Великая 
 	Американская федерация 
присоединяется 
 	к Союзу советов!» 
Сомнений — 
 	ни в ком. 
Подпись: 
 	«Американский ревком». 


        Возвращение.

Утром 
 	с запада 
 		появились точки. 
Неслись, 
 	себя 
 		и марш растя: 
"Мы — летчики 
 	республики 
 		рабочих и крестьян. 
Недаром 
 	пролетали — 
очищен 
 	небий свод. 
Крестьянин! 
 	Пролетарий! 


Снижайте самолет!Скатились 
 	вниз 
 		заводчики, 
 			по облакам свистя. 
Мы летчики — 
 	республики 
 		рабочих и крестьян! 
Не вступит 
 	вражья 
 		конница, 
ни птица, 
 	ни нога. 
Наш летчик 
 	всюду гонится 


за силами врага.Наш флаг 
 	меж звезд полощется, 


рабочью власть растя.

Мы — летчицы,мы — летчики 
 	рабочих и крестьян». 


            II
        Будущий быт
         Сегодня.

Комната — 
 	это, 
 	    конечно, 
                    не роща. 
В ней 
 	ни пикников не устраивать, 
 		ни сражений. 
Но все ж 
 	не по мне — 
 		проклятая жилплощадь: 
при моей, 
 	при комплекции — 
 		проживи на саж?ни! 
Старики, 
 	старухи, 
 		дама с моською, 
дети 
 	без счета — 
 		вот население. 
Не квартира, 
 	а эскимосское 
или киргизское 
 	копченое селение. 
Ребенок — 
 	это вам не щенок. 
Весь день — 
 	в работе упорной. 
То он тебя 
 	мячиком 
 		сбивает с ног, 
то 
 	на крючок 
 		запирает в уборной. 
Меж скарбом — 
 	тропинки, 
 		крымских окольней. 
От шума 
 	взбесятся 
 		и самые кроткие. 
Весь день — 
 	звонки, 
 		как на колокольне. 
Гуртом, 
 	в одиночку, 
 		протяжные, 
 			короткие… 
И за это 
 	гнездо — 
 		между клеток 
 			и солений, 
где негде 
 	даже 
 		приткнуть губу, 
носишься 
 	весь день, 
 		отмахиваясь 
 			от выселений 
мандатом союзным, 
 	бумажкой КУБу. 
Вернешься 
 	ночью, 
 		вымотан в городе. 
Морда — в пене, — 
 	смыть бы ее. 
В темноте 
 	в умывальной 
 		лупит по морде 
кем-то 
 	талантливо 
 		развешенное белье. 


Бр-р-р-р!
Мутит 
 	чад кухонный. 
 		Встаю на корточки. 
Тянусь 
 	с подоконника 
 		мордой к форточке. 
Вижу, 
 	в небесах — 
 		возня аэропланова. 
Приникаю 
 	к стеклам, 
 		в раму вбит. 
Вот кто 
 	должен 
 		переделать наново 
наш 
 	сардиночный 
 		унылый быт! 


          Будет.

Год какой-то 
 	нолями разну?лится. 
Отгремят 
 	последние 
 		битвы-грома. 
В Москве 
 	не будет 
 		ни переулка, 
 			ни улицы — 
одни аэродромы 
 	да дома. 
Темны, 
 	неясны 
 		грядущие дни нам. 
Но — 
 	для шутки 
изображу 
 	грядущего гражданина, 
проводящего 
 	одни сутки. 


              Утро.

Восемь. 
 	Кричит 
 		радиобудильник вежливый: 
«Товарищ — 
 	вставайте, 
 		не спите ежели вы! 
Завод — 
 	зовет. 
Пока 
 	будильнику 
 		приказов нет? 
До свидания! 
 	Привет!» 
Спросонок, 
 	но весь — 
 		в деловой прыти, 
гражданин 
 	включил 
 		электросамобритель. 
Минута — 
 	причесан, 
 		щеки — 
 			даже 
гражданки Милосской 
 	Венеры глаже. 
Воткнул штепсель, 
 	открыл губы: 
электрощетка — 
 	юрк! — 
 		и выблестила зубы. 
Прислуг — никаких! 
 	Кнопкой званная, 
сама 
 	под ним 
 		расплескалась ванная. 
Намылила 
 	вначале — 
и пошла: 
 	скребет и мочалит. 
Позвонил — 
 	гражданину 
 		под нос 
сам 
 	подносится 
 		чайный поднос. 
Одевается — 
 	ни пиджаков, 
 		ни брюк; 
рубаха 
 	номерами 
 		не жмет узка. 
Сразу 
 	облекается 
 		от пяток до рук 
шелком 
 	гениально скроенного куска. 
В туфли — 
 	пару ног… 
В окно — 
 	звонок. 
Прямо 
 	к постели 
 		из небесных лон 
впархивает 
 	крылатый почтальон. 
Ни — приказ выселиться, 
 	ни — с налогом повестка. 
Письмо от любимой 
 	и дружеских несколько. 
Вбегает сын, 
 	здоровяк- 
 		карапуз. 
— До свидания, 
 	улетаю в вуз. 


— А где Ваня?— Он 
 	в саду 
 		порхает с няней. 


          На работу.

Сквозь комнату — лифт. 
 	Присел — 
 		и вышел 
на гладь 
 	расцветоченной крыши. 
К месту 
 	работы 
 		курс держа, 
к самому 
 	карнизу 
 		подлетает дирижабль. 
По задумчивости 
 	(не желая надуть) 
гражданин 
 	попробовал 
 		сесть на лету. 
Сделав 
 	самые вежливые лица, 
гражданина 
 	остановила 
 		авиомилиция. 
Ни протоколов, 
 	ни штрафа бряцания… 
Только — 
 	вежливенькое 
 		порицание. 
Высунувшись 
 	из гондолы, 
 		на разные тона 
покрикивает 
 	знакомым летунам: 
— Товарищ, 
 	куда спешите? 
 		Бросьте! 
Залетайте 
 	как-нибудь 
 		с женою 
 			в гости! 
Если свободны — 
 	часа на пол 
запархивайте 
 	на авиобол! 
— Ладно! 
 	А вы 
 		хотите пересесть? 
Садитесь, 
 	местечко в гондоле есть! — 
Пересел… 
 	Пятнадцать минут. 
 		И вот — 
гражданин 
 	прибывает 
 		на место работ. 


            Труд.

Завод. 
 	Главвоздух. 
 		Делают вообще они 
воздух 
 	прессованный 
 		для междупланетных сообщений. 
Кубик 
 	на кабинку — в любую ширь, 
и сутки 
 	сосновым духом дыши. 
Так — 
 	в век оный 
из «Магги» 
 	делали бульоны. 
Так же 
 	вырабатываются 
 		из облаков 
искусственная сметана 
 	и молоко. 
Скоро 
 	забудут 
 		о коровьем имени. 
Разве 
 	столько 
 		выдоишь 
 			из коровьего вымени! 
Фабрика. 
 	Корпусом сорокаярусным. 
Слезли. 
 	Сорок — 
 		в рвении яростном. 
Чисто-чисто. 
 	Ни копотей, 
 		ни сажи. 
Лифт 
 	развез 
 		по одному на этаж. 
Ни гуда, 
 	ни люда! 
Одна клавиатура — 
 	вроде «Ундервуда». 
Хорошо работать! 
 	Легко — и так, 
а тут еще 
 	по радио — 
 		музыка в такт. 
Бей буквами, 
 	надо которыми, 
а все 
 	остальное 
 		доделается моторами. 
Четыре часа. 
 	Промелькнули мельком. 
И каждый — 
 	с воздухом, 
 		со сметаной, 
 			с молоком. 
Не скукситесь, 
 	как сонные совы. 
Рабочий день — 
 	четырехчасовый. 
Бодро, как белка… 
 	Еще бодрей. 
Под душ! 
 	И кончено — 
 		обедать рей! 


           Обед.

Вылетел. 
 	Детишки. 
 		Крикнул: 
 			— Тише! — 
Нагнал 
 	из школы 
 		летящих детишек. 
— Куда, детвора? 
 	Обедать пора! — 
Никакой кухни, 
 	никакого быта! 
Летают сервированные 
 	аэростоловые Нарпита. 


Стал

и сел.

Взял

и съел.

Хочешь — из двух,

хочешь — из пяти, —

на любой дух,

на всякий аппетит.Посуда — 
 	самоубирающаяся. 
 		Поел — 
 			и вон! 
Подносит 
 	к уху 
 		радиофон. 
Буркнул, 
 	детишек лаская: 
Дайте Чухломскую! 
 	Коммуна Чухломская?.. 
Прошу — 
 	Иванова Десятого! — 
— Которого? 
 	Бритого? — 
 		— Нет. 
 			Усатого!. 
— Как поживаешь? 
 	Добрый день. 
— Да вот — 
 	только 
 		вылетел за плетень. 


Пасу стадо.

А что надо? —
— Как что?! 
 	Давно больно 
не видались. 
 	Залетай 
 		на матч авиобольный. — 
— Ладно! 
 	Еще с часок 
 		попасу 
и спланирую 
 	в шестом часу. 
Может, опоздаю… 
 	Думаю — не слишком. 
Деревня 
 	поручила 
 		маленькое делишко. 
Хлеба? — 
 	жарою мучимы, 
так я 
 	управляю 
 		искусственными тучами. 
Надо 
 	сделать дождь, 
 		да чтоб — без града. 


До свидания! —


           Занятия.

Теперь — 
 	поучимся. 
 		Гражданин 
 			в минуту 
подлетает 
 	к Высшему 
 		сметанному институту. 
Сопоставляя 
 	новейшие 
 		технические данные, 
изучает 
 	в лаборатории 
 		дела сметанные… 
У нас пока — 
 	различные категории занятий. 
Скажем — 
 	грузят чернорабочие, 
?а поэзия — 
 	для духовной знати. 
А тогда 
 	не будет 
 		более почетных 
 			и менее… 
И сапожники, 
 	и молочницы — 
 		все гении. 


            Игра.
 
Через час — 
 	до?ма. 
 		Отдых. 
 			Смена. 
Вместо блузы — 
 	костюм спортсмена. 
В гоночной, 
 	всякого ветра чище, 
прет, 
 	захватив 
 		большой мячище. 
Небо — 
 	в самолетах юрких. 
Фигуры взрослых, 
 	детей фигурки. 
И старики 
 	повылезли, 
 		забыв апатию. 
Красные — на желтых. 
 	Партия — на партию. 
Подбросят 
 	мяч 
 		с высотищи 
 			с этакой, 
а ты подлетай, 
 	подхватывай сеткой. 
Откровенно говоря, 
 	футбол — 
 		тоска. 
Занятие 
 	разве что — 
 		для лошадиной расы. 
А здесь — 
 	хорошо! 
 		Башмаки — не истаскать. 
Нос 
 	тебе 
 		мячом не расквасят. 
Все кувыркаются — 
 	надо, 
 		нет ли; 
скользят на хвост, 
 	наматывают петли. 
Наконец 
 	один 
 		промахнется сачком. 
Тогда: 
 	— Ур-р-р-а! 
 		Выиграли очко! — 
Вверх, 
 	вниз, 
 		вперед, 
 			назад, — 
перекувырнутся 
 	и опять скользят. 
Ни вздоха запыханного, 
 	ни кислой мины — 
будто 
 	не ответственные работники, 
 		а — дельфины. 
Если дождь налетает 
 	с ветром в паре — 
подымутся 
 	над тучами 
 		и дальше шпарят. 
Стемнеет, 
 	а игры бросить 
 		лень; 
догонят солнце, 
 	и — снова день. 
Наконец 
 	устал 
 		от подбрасывания, 
 			от лова. 
Снизился 
 	и влетел 
 		в окно столовой. 
Кнопка. 
 	Нажимает. 
 		Стол чайный. 
Сын рассказывает: 
 	— Сегодня 
 		случайно 
крыло поломал. 
 	Пересел к Петьке, 
а то б 
 	опоздал 
 		на урок арифметики. 
Освободились на час 
 	(урока нету), 
полетели 
 	с Петькой 
 		ловить комету. 
Б-о-о-о-льшущая! 
 	С версту — рост. 
Еле 
 	вдвоем 
 		удержали за хвост. 
А потом 
 	выбросили — 
 		большая больно. 
В школу 
 	кометы таскать 
 		не позволено. — 
Сестра: 
 	— Сегодня 
 		от ветра 
скатился клубок 
 	с трех тысяч метров. 
Пришлось снизиться — 
 	нитку наматывать. 
Аж вся 
 	от ветра 
 		стала лохматовая. — 
А младший 
 	весь 
 		в работу вник. 
Сидит 
 	и записывает в дневник: 
«Сегодня 
 	в школе — 
 		практический урок. 
Решали — 
 	нет 
 		или есть бог. 
По-нашему — 
 	религия опиум. 
Осматривали образ — 
 	богову копию. 
А потом 
 	с учителем 
 		полетели по небесам. 


Убеждайся — сам! 

Небо осмотрели 
 	и внутри 
 		и наружно. 
Никаких богов, 
 	ни ангелов 
 		не обнаружено». 
А папаше, 
 	чтоб не пропал 
 		ни единый миг, 
радио 
 	выбубнивает 
 		страницы книг… 


           Вечер.

Звонок. 
 	— Алло! 
 		Не разбираю имя я… 
А! 
 	Это ты! 
 		Привет, любимая! 
Еду! 
 	Немедленно! 
 		В пять минут 
небо перемахну 
 	во всю длину. 
В такую погоду 
 	прекрасно едется. 
Жди 
 	у облака — 
 		под Большой Медведицей. 


До свидания! 

—?Сел, 
 	и попятились 
 		площади, 
 			здания… 
Щека — к щеке, 
 	к талии — талией, — 
небо 
 	раза три облетали. 
По млечным путям 
 	за кометной кривизной, 
а сзади — 
 	жеребенком — 
 		аэроплан привязной. 
Простор! 
 	Тебе — 
 		не Петровский парк, 
где все 
 	протерто 
 		задами парок. 


На ходурассказывает 
 	бывшее 
 		в двадцать пятом году. 
— Сегодня 
 	слушал 
 		радиокнижки. 
Да… 
 	это были 
 		не дни, а днишки. 
Найдешь комнатенку, 
 	и то — не мед. 
В домком давай, 
 	фининспектору данные. 
А тут — благодать! 
 	Простор — 
 		не жмет. 


Мироздание!

Возьмем — наудачу.
Тогда 
 	весной 
 		тащились на дачу. 
Ездили 
 	по железной дороге. 
Пыхтят 
 	и ползут понемножку. 
Все равно, 
 	что ласточку 
 		поставить на но?ги, 
чтоб шла, 
 	ступая 
 		с ножки на ножку. 
Свернуть, 
 	пойти по ле?су — 
нельзя! 
 	Соблюдай рельсу. 
А то еще 
 	в древнее время 
 		были, 
так называемые 
 	автомобили. 
Тоже — 
 	мое почтеньице — 


способ сообщеньица!По воздуху — 
 	нельзя. 
По воде — 
 	не может. 
Через лес — 
 	нельзя. 
Через дом — 
 	тоже. 
Ну, скажите, 
 	это машина разве? 
Шины лопаются, 
 	неприятностей — 
 		масса. 
Даже 
 	на фонарь 
 		не мог взлазить. 
Сейчас же — 
 	ломался. 
Теперь захочу — 
 	и в сторону ринусь. 
А разве — 
 	езда с паровозом! 
 		Примус! 
Теперь 
 	приставил 
 		крыло и колёса 
да вместе с домом 
 	взял 
 		и понесся. 
А захотелось 
 	остановиться — 
вот тебе — Винница, 
 	вот тебе — Ницца. 
Больным 
 	во время оное 
прописывались 
 	солнечные ванны. 
Днем 
 	и то, 
 		сложивши ручки — 
жди, 
 	чтобы вылез 
 		луч из-за тучки. 
А нынче 
 	лети 
 		хоть с самого полюса. 
Грейся! 
 	Пользуйся!.. — 
Любимой 
 	дни ушедшие мнятся. 
А под ними 
 	города, 
 		селения 
проносятся 
 	в иллюминации — 

ежедневные увеселения!Радиостанция 
 	Урала 
на всю 
 	на Сибирь 
 		концерты орала. 
Шаля, 
 	такие ноты наляпаны, 
что с зависти 
 	лопнули б 
 		все Шаляпины. 
А дальше 
 	в кинематографическом раже 
по облакам — 
 	верстовые миражи. 
Это тебе 
 	не «Художественный» 
 		да «Арс»,
где в тесных стенках — 
 	партер да ярус. 
От земли 
 	до самого Марса 
становись, 
 	хоть партером, 
 		хоть ярусом. 
Наконец — 
 	в грядущем 
 		и это станется — 
прямо 
 	по небу 
 		разводят танцы. 
Не топоча, 
 	не вздымая пыль, 
грациозно 
 	выгибая крылья, 
наяривают 
 	фантастическую кадриль. 
А в радио — 
 	буря кадрилья. 
Вокруг 
 	миллионы 
 		летающих столиков. 
Пей и прохлаждайся — 
 	позвони только. 
Безалкогольное. 
 	От сапожника 
 		и до портного — 
никто 
 	не выносит 
 		и запаха спиртного. 
Больному — 
 	рюмка норма, 
и то 
 	принимает 
 		под хлороформом. 
Никого 
 	не мутит 
 		никакая строфа. 
Не жизнь, 
 	а — лафа! 


Сообщаю эток прискорбию 
 	товарищей поэтов. 
Не то что нынче — 
 	тысячами 
 		высыпят 
на стихи, 
 	от которых дурно. 
А тут — 
 	хорошо! 
 		Ни диспута, 
ни заседания ни одного — 
 	культурно! 
Пол-двенадцатого. 
 	Радио проорал: 
— Граждане! 
 	Напоминаю — 
 		спать пора! — 
От быстроты 
 	засвистевши аж, 
прямо 
 	с суматохи бальной 
гражданин, 
 	завернув 
 		крутой вираж, 
влетает 
 	в окно спальной. 
Слез с самолета. 
 	Кнопка. 
 		Троньте! 
Самолет сложился 
 	и — в угол, 
 		как зонтик. 
Разделся. 
 	В мембрану — 
 		три слова: 
— Завтра 
 	разбудить 
 		в пол-восьмого! — 
Повернулся 
 	на бок 
 		довольный гражданин, 
зевнул 
 	и закрыл веки. 
Так 
 	проводил 
 		свои дни 
гражданин 
 	в XXX веке. 


              III
            Призыв.

Крылатых 
 	дней 
 		далека дата. 
Нескоро 
 	в радости 
 		крикнем: 
 			— Вот они! — 
Но я — 
 	грядущих дней агитатор — 
к ним 
 	хоть на шаг 
 		подвожу сегодня. 
Чтоб вам 
 	уподобиться 
 		детям птичьим, 
в гондолу 
 	в уютную 
 		сев, — 
огнем вам 
 	в глаза 
 		ежедневно тычем 
буквы — 
 	О. Д. В. Ф.
Чтоб в будущий 
 	яркий, 
 		радостный час вы 
носились 
 	в небе любом — 
сейчас 
 	летуны 
 		разбиваются насмерть, 
в Ходынку
 	вплющившись лбом. 
Чтоб в будущем 
 	веке 
 		жизнь человечья 
ракетой 
 	неслась в небеса — 
и я, 
 	уставая 
 		из вечера в вечер, 
вот эти 
 	строки 
 		писал. 
Рабочий! 
 	Крестьянин! 
 		Проверь наощупь, 
что 
 	и небеса — 
 		твои! 


Стотридцатимиллионною мощью
желанье 
 	лететь 
 		напои! 
Довольно 
 	ползать, как вошь! 
Найдем — 
 	разгуляться где бы! 
Даешь 
 	небо! 
Сами 
 	выкропим рожь — 
тучи 
 	прольем над хлебом. 
Даешь 
 	небо! 
Слов 
 	отточенный нож 
вонзай 
 	в грядущую небыль! 
Даешь 
 	небо! 


1925




Сборник Поэм