Владимир Маяковский - Люблю



        Обыкновенно так

 Любовь любому рождённому дадена, —
 но между служб,
 доходов
 и прочего
 со дня на? день
 очерствевает сердечная почва.
 На сердце тело надето,
 на тело — рубаха.
 Но и этого мало!
 Один —
 идиот! —
 манжеты наделал
 и груди стал заливать крахмалом.
 Под старость спохватятся.
 Женщина мажется.
 Мужчина по Мюллеру мельницей машется.
 Но поздно.
 Морщинами множится кожица.
 Любовь поцветёт,
 поцветёт —
 и скукожится.


            Мальчишкой

 Я в меру любовью был одарённый.
 Но с детства
 людьё
 трудами муштровано.
 А я —
 убёг на берег Риона
 и шлялся,
 ни чёрта не делая ровно.
 Сердилась мама:
 «Мальчишка паршивый!»
 Грозился папаша поясом выстегать.
 А я,
 разживясь трёхрублёвкой фальшивой,
 играл с солдатьём под забором в «три листика».
 Без груза рубах,
 без башмачного груза
 жарился в кутаисском зное.
 Вворачивал солнцу то спину,
 то пузо —
 пока под ложечкой не заноет.
 Дивилось солнце:
 «Чуть виден весь-то!
 А тоже —
 с сердечком.
 Старается малым!
 Откуда
 в этом
 в аршине
 место —
 и мне,
 и реке,
 и стовёрстым скалам?!»


          Юношей

 Юношеству занятий масса.
 Грамматикам учим дурней и дур мы.
 Меня ж
 из 5-го вышибли класса.
 Пошли швырять в московские тюрьмы.
 В вашем
 квартирном
 маленьком мирике
 для спален растут кучерявые лирики.
 Что выищешь в этих болоночьих лириках?!
 Меня вот
 любить
 учили
 в Бутырках.
 Что мне тоска о Булонском лесе?!
 Что мне вздох от видов на море?!
 Я вот
 в «Бюро похоронных процессий»
 влюбился
 в глазок 103 камеры.
 Глядят ежедневное солнце,
 зазна?ются.
 «Чего, мол, стоют лучёнышки эти?»
 А я
 за стенного
 за желтого зайца
 отдал тогда бы — всё на свете.


          Мой университет

 Французский знаете.
 Де?лите.
 Множите.
 Склоняете чу?дно.
 Ну и склоняйте!
 Скажите —
 а с домом спеться
 можете?
 Язык трамвайский вы понимаете?
 Птенец человечий
 чуть только вывелся —
 за книжки рукой,
 за тетрадные дести.
 А я обучался азбуке с вывесок,
 листая страницы железа и жести.
 Землю возьмут,
 обкорнав,
 ободрав её, —
 учат.
 И вся она — с крохотный глобус.
 А я
 боками учил географию, —
 недаром же
 наземь
 ночёвкой хлопаюсь!
 Мутят Иловайских больные вопросы:
 — Была ль рыжа борода Барбароссы?—
 Пускай!
 Не копаюсь в пропы?ленном вздоре я —
 любая в Москве мне известна история!
 Берут Добролюбова (чтоб зло ненавидеть), —
 фамилья ж против,
 скулит родовая.
 Я
 жирных
 с детства привык ненавидеть,
 всегда себя
 за обед продавая.
 Научатся,
 сядут —
 чтоб нравиться даме,
 мыслишки звякают лбёнками медненькими.
 А я
 говорил
 с одними домами.
 Одни водокачки мне собеседниками.
 Окном слуховым внимательно слушая,
 ловили крыши — что брошу в уши я.
 А после
 о ночи
 и друг о друге
 трещали,
 язык ворочая - флюгер.


          Взрослое

 У взрослых дела.
 В рублях карманы.
 Любить?
 Пожалуйста!
 Рубликов за? сто.
 А я,
 бездомный,
 ручища
 в рваный
 в карман засунул
 и шлялся, глазастый.
 Ночь.
 Надеваете лучшее платье.
 Душой отдыхаете на жёнах, на вдовах.
 Меня
 Москва душила в объятьях
 кольцом своих бесконечных Садовых.
 В сердца,
 в часишки
 любовницы тикают.
 В восторге партнёры любовного ложа.
 Столиц сердцебиение дикое
 ловил я,
 Страстно?ю площадью лёжа.
 Враспашку —
 сердце почти что снаружи —
 себя открываю и солнцу и луже.
 Входите страстями!
 Любовями влазьте!
 Отныне я сердцем править не властен.
 У прочих знаю сердца дом я.
 Оно в груди — любому известно!
 На мне ж
 с ума сошла анатомия.
 Сплошное сердце —
 гудит повсеместно.
 О, сколько их,
 одних только вёсен,
 за 20 лет в распалённого ввалено!
 Их груз нерастраченный — просто несносен.
 Несносен не так,
 для стиха,
 а буквально.


               Что вышло

 Больше чем можно,
 больше чем надо —
 будто
 поэтовым бредом во сне навис —
 комок сердечный разросся громадой:
 громада любовь,
 громада ненависть.
 Под ношей
 ноги
 шагали шатко —
 ты знаешь,
 я же
 ладно слажен, —
 и всё же
 тащусь сердечным придатком,
 плеч подгибая косую сажень.
 Взбухаю стихов молоком
 — и не вылиться —
 некуда, кажется — полнится заново.
 Я вытомлен лирикой —
 мира кормилица,
 гипербола
 праобраза Мопассанова.


                Зову

 Подня?л силачом,
 понёс акробатом.
 Как избирателей сзывают на митинг,
 как сёла
 в пожар
 созывают набатом —
 я звал:
 «А вот оно!
 Вот!
 Возьмите!»
 Когда
 такая махина ахала —
 не глядя,
 пылью,
 грязью,
 сугробом, —
 дамьё
 от меня
 ракетой шарахалось:
 «Нам чтобы поменьше,
 нам вроде танго? бы…»
 Нести не могу —
 и несу мою ношу.
 Хочу её бросить —
 и знаю,
 не брошу!
 Распора не сдержат рёбровы дуги.
 Грудная клетка трещала с натуги.


               Ты

 Пришла —
 деловито,
 за рыком,
 за ростом,
 взглянув,
 разглядела просто мальчика.
 Взяла,
 отобрала сердце
 и просто
 пошла играть —
 как девочка мячиком.
 И каждая —
 чудо будто видится —
 где дама вкопалась,
 а где девица.
 «Такого любить?
 Да этакий ринется!
 Должно, укротительница.
 Должно, из зверинца!»
 А я ликую.
 Нет его —
 ига!
 От радости себя не помня,
 скакал,
 индейцем свадебным прыгал,
 так было весело,
 было легко мне.


            Невозможно

 Один не смогу —
 не снесу рояля
 (тем более —
 несгораемый шкаф).
 А если не шкаф,
 не рояль,
 то я ли
 сердце снёс бы, обратно взяв.
 Банкиры знают:
 «Богаты без края мы.
 Карманов не хватит —
 кладём в несгораемый».
 Любовь
 в тебя —
 богатством в железо —
 запрятал,
 хожу
 и радуюсь Крезом.
 И разве,
 если захочется очень,
 улыбку возьму,
 пол-улыбки
 и мельче,
 с другими кутя,
 протрачу в полно?чи
 рублей пятнадцать лирической мелочи.


          Так и со мной

 Флоты — и то стекаются в гавани.
 Поезд — и то к вокзалу гонит.
 Ну а меня к тебе и подавней —
 я же люблю! —
 тянет и клонит.
 Скупой спускается пушкинский рыцарь
 подвалом своим любоваться и рыться.
 Так я
 к тебе возвращаюсь, любимая.
 Моё это сердце,
 любуюсь моим я.
 Домой возвращаетесь радостно.
 Грязь вы
 с себя соскребаете, бреясь и моясь.
 Так я
 к тебе возвращаюсь, —
 разве,
 к тебе идя,
 не иду домой я?!
 Земных принимает земное лоно.
 К конечной мы возвращаемся цели.
 Так я
 к тебе
 тянусь неуклонно,
 еле расстались,
 развиделись еле.


                Вывод

 Не смоют любовь
 ни ссоры,
 ни вёрсты.
 Продумана,
 выверена,
 проверена.
 Подъемля торжественно стих строкопёрстый,
 клянусь —
 люблю
 неизменно и верно!

 ноябрь 1921 — февраль 1922




Сборник Поэм