Джон Мильтон - Потерянный Рай



          Книга первая

В книге первой кратко рассказывается
содержание всей поэмы, начиная с 
грехопадения Человека, ставшего причиной
изгнания его из Рая, который служил ему
жилищем. Далее повествуется о главной 
причине грехопадения, т. е. о Сатане, 
явившемся в образе змия, который еще 
задолго до сотворения видимого мира
вместе со своими приверженцами возмутился 
против Творца вселенной, за что и был 
свергнут с небес в преисподнюю. Затем 
следует описание самого Диавола и его 
ангелов в Аду, который до сотворения 
мира находился в бездн тьмы, или 
первобытного хаоса. Пораженные Божьим 
гневом, и сам Диавол, и приверженцы его 
лежат на берегу горящего пламенем озера.
Пробудившись от тяжелого сна, Сатана 
подзывает к себе своего главного помощника 
и с ним говорит и советуется о своем 
позорном положении вдали от света и Небес. 
Затем Сатана поднимает все свое полчище. 
Количество его неисчислимо. Соратники Сатаны 
строятся в боевые ряды, причем главнейшим 
начальникам их присваиваются имена Ханаанских 
и прочих идолов. Сатана обращается к своему 
полчищу со словами утешения и выражает надежду 
вновь завоевать Небо, открыть новый мир, 
обещает появление новых творений, которые 
будут созданы во исполнение пророчеств и 
преданий о Небе. По словам многих древних 
патриархов, ангелы были уже созданы далеко 
до сотворения вселенной. Чтобы выяснить 
правдивость и сущность преданий, Сатана 
предлагает обсудить дело на общем совете. 
Полчище приверженцев соглашается с предложением 
начальника. Появляется дворец Сатаны, 
Пандемониум, в котором собираются на совет 
старейшие военачальники.


 Поведай нам, божественная Муза,
 О первом ослушанье человека
 И дерева запретного плоде,
 Смертельный вкус которого принес
 На землю смерть и все страданья наши.
 Мы светлый Рай утратили, покуда,
 Спасая мир, из смертных Величайший
 Нам не вернул блаженное жилище.
 И не тобой-ли, Муза, на вершин
 Таинственной Хорива иль Синая
 Священного был Пастырь вдохновлен,
 Поведавший избранникам впервые
 О том, как мир из хаоса восстал?
 Иль, может быть, с Сионскими холмами
 Тебе милей источник Силоамский
 Где чудеса Господни совершались?
 Тогда тебя оттуда призываю
 На помощь я к моей отважной песне,
 Которая превыше Геликона
 Поднимется, стремяся к высотам,
 Досель стиху и прозе недоступным.

 Наитием Ты вразуми меня,
 О, Дух Святой! Великолепным храмам
 Ты чистые сердца предпочитаешь,
 Ты ведаешь начало мирозданья;
 Над пропастью бездонною парил,
 Как голубь, Ты на крыльях распростертых
 И даровал пучине плодородье.
 Молю Тебя: все темное во мне
 Ты просвети, все низкое возвысь
 И укрепи мой дух, дабы достойно
 Я справился с задачею высокой,
 И смертному я дал уразуметь
 Величие и благость Провиденья
 И оправдал Всевышнего пути.

 Поведай мне, во первых — для тебя
 Открыто все и даже область Ада —
 Поведай мне: осыпанных дарами
 Создателя, властителя вселенной,
 Что побудить могло Адама с Евой
 От Господа отпасть и преступить
 Единственный запрет Его? Кто первый
 Их соблазнил на гнусное восстанье?
 Коварный Змий! Пылая адской злобой
 И завистью, праматерь нашу Еву
 Он обольстил, когда в своей гордыне
 Низвергнут был с небесной высоты
 Он вместе с сонмом ангелов мятежных.
 Возвысится он думал над Властями
 Небесными с их помощью и даже
 Сравняться он надеялся с Всевышним.
 Так в небесах на Царство и Престол
 Господние войною нечистивой
 Он поднялся. Но тщетною попытка
 Его была, и пламенем объят,
 Низвергнутый десницей всемогущей,
 Летел стремглав из светлого эфира
 Он в темную бездонную пучину,
 Где вечные мученья ожидали
 Дерзнувшего на Господа восстать
 С оружием: в цепях из адаманта
 Томящийся, в огне неугасимом
 Он должен был терзаться! Девять раз
 Для смертного сменились день и ночь, —
 А он лежал с дружиною своей
 Преступною в пылающей пучине,
 Погибший, побежденный, но бесстрашный.

 Но худшие мученья предстояли
 Виновному: сознание блаженства
 Погибшого и скорби бесконечной.
 С отчаяньем блуждает взор зловещий,
 Но гордостью исполнен непреклонной
 И злобою непримиримой он.
 Так далеко, как может взор бессмертных
 Обозревать — он видит лишь пространства
 Ужасные и дикие, тюрьму,
 Которая обведена вокруг
 Пылающим горнилом. Это пламя
 Не разгоняет сумрака; при нем
 Лишь явственней являются картины
 Отчаянья и скорби, та обитель
 Уныния, где отдыха и мира
 Не ведают, куда самой надежде,
 Которая присуща всем на свете,
 Нет доступа,— юдоль ужасных мук
 И пламени питаемого серой,
 Которая горит и не сгорает.
 Вот каково зловещее жилище,
 Назначенное правосудьем Неба
 Мятежникам, томящимся во тьме.
 От Господа они на век пространством
 Отделены, превосходящим трижды
 Пространство то, которым отделен
 От полюса планеты нашей центр.
 Как разнится жилище это с тем,
 Откуда их изгнало правосудье!

 Добычей волн и огненного вихря
 Друзей своих увидел Сатана.
 Вблизи него терзался Вельзевул,
 Впоследствии известный в Палестине.
 В былые дни всех ближе он стоял
 Могуществом и дерзостью вины
 К Врагу Небес. И, смело прерывая
 Молчание, так молвил Сатана:
 — Ужели ты — тот самый Дух? В паденье
 Как мало ты походишь на того,
 Кто затмевал сияньем лучезарным
 Блестящих херувимов мириады!
 Союзниками в славном предпрятье
 Мы сделались, и общие надежды,
 Желания соединяли нас,
 Как ныне нас с тобой соединяют
 Крушение и общая погибель.
 Ты видишь-ли, в какую глубину
 И с высоты низвергнуты какой
 Мы страшною грозою Божья гнева?
 Кто знал всю мощь оружия Его?
 И все-ж — хотя бь Державный Победитель
 На худшие мученья нас обрек —
 Раскаянью останусь чуждым я.
 Пускай мой блеск наружный изменился,
 Но в твердости моей, в негодованье,
 Которые подвигли на борьбу
 Меня с Творцом,— не изменился я.
 Восставшие в количестве несметном,
 Вооружась, ко мне примкнули Духи,
 Которые, Его верховной власти
 Владычество мое предпочитая,
 Вступили в бой среди равнин небесных,
 Поколебав Всевышнего престол.
 Что из того, что мы побеждены?
 Попрежнему непобедимы воля
 С обдуманною жаждою отмщенья
 И ненависть бесстрашная, и дух,
 Не знающий во-веки примиренья.
 Нет, никогда могуществу Творца
 Мы торжества такого не доставим.
 Склонясь пред Ним, о милости молить,
 Боготворить Того, кто столь недавно
 За власть Свою пред нами трепетал —
 Бесчестием считал бы это я
 Позорнейшим, чем самое паденье!
 Велением судеб, начало наше
 И естество божественное вечно.
 Оружием, как прежде, мы владеем,
 А опытом богаче стали мы
 И с большею надеждой на успех,
 При помощи коварства или силы,
 Поднимемся войной непримиримой
 Мы на Врага Великого, который
 Теперь, Свою победу торжествуя,
 Один царит, как деспот, в небесах.

 Старался хвастливыми речами
 Отчаянье глубокое прикрыть,
 Так говорил отступник, падший Ангел,
 И отвечал ему союзник смелый:
 — О, Князь и Вождь! Владыка многих царств
 Несметные дружины херувимов
 Водивший в бой! Не ведающий страха,
 Ты трепетать заставил пред собой
 Царя Небес, желая испытать,
 Чем держится владычество Его
 Верховное: судьбы предначертаньем
 Иль силою и случаем? Увы!
 С безжалостною ясностью я вижу
 Последствия ужасного событья.
 В падении своем и пораженье
 Утратили мы Небо, наши сонмы
 Низвергнуты, осуждены на гибель,
 Насколько ей подвержено бывает
 Божественное наше естество.
 Бессмертный дух не знает пораженья —
 Хотя померкла слава, и блаженство
 Поглощено отчаянья пучиной.
 Но Победитель Всемогущий наш
 (Его назвать иначе не могу я
 С тех пор, как нас он в битве победил),
 Быть может, Он, руководяся гневом,
 Оставил нам и мужество, и силы
 Лишь для того, чтоб вечно мы страдали?
 Иль, может быть, как пленники Его,
 Осуждены трудиться в недрах Ада
 Мы в пламени и быть Его гонцами
 Послушными во мраке преисподней?
 На что-же нам бессмертия венец,
 Когда конца страданиям не будет?

 И так ему ответил Сатана:
 — В страданиях, о, падший херувим,
 Среди труда, всего ужасней — слабость.
 Узнай одно: добру служить не будем
 Мы никогда; единым наслажденьем
 Осталось нам повсюду сеять зло,
 Наперекор Его высокой воле.
 И, если-бы Всевышний пожелал
 Извлечь из зла когда-нибудь добро —
 Препятствовать мы этому должны,
 В самом добре отыскивая вечно
 Источник зла. Преуспевая в том,
 Расстраивать и отклонять от цели
 Возможно нам Его предначертанья.
 Разгневанный и мощный Победитель
 Свершителей возмездья отозвал
 К вратам Небес. Ты видишь: серный град,
 Ниспосланный вослед нам, не бичует
 Нас более, улегся он в волнах,
 Принявших нас в пылающее лоно.
 И, молнией багровой окрыленный,
 Ужасный гром, все стрелы истощив,
 Затих теперь в пространстве беспределльном.
 Воспользуемся случаем, который
 Доставлен нам Врага пренебреженьем
 Иль злобою, на время утоленной.
 Ты видишь там печальную долину,
 Пустынную и дикую, обитель
 Страдания? Она озарена
 Лишь отблеском, унынье наводящим,
 Мерцающего пламени. Туда
 Мы вырвемся из огненной пучины
 И отдохнем, когда возможен отдых.
 Рассеянные рати созовем
 Мы на совет туда-же и решим,
 Как действовать противнику во вред
 И как, урон жестокий возмещая,
 С несчастием бороться и в надежде
 Вновь почерпнуть утраченные силы
 Иль в глубине отчаянья — решимость.

 Так Сатана собрату говорил.
 Он голову приподнял над волной,
 Глаза его кругом метали искры,
 И, на волнах покоясь распростертый
 Во всю свою длину и ширину,
 Величиной казался он подобен
 Сынам Земли, тем сказочным Титанам,
 Которые на Зевса восставали, —
 Иль грозному Пифону-Бриарею,
 Что погребен близ Тарса в подземелье.

 Но более всего Левиафану,
 Громаднейшему из морских чудовищ,
 Подобен был надменный Сатана.
 Порой — гласят преданья мореходов —
 Среди морей норвежеских увидав
 И островом чудовище сочтя,
 Во тьме ночной бросает смело кормчий
 В чешуйчатую спину якорь свой
 И, близъ него укрывшися от ветра,
 Желанного рассвета ожидает.
 Так, распростерт во всю длину свою,
 Прикованный к пылающей пучине,
 Дух Зла лежал. Без воли Провиденья
 Он головы не мог-бы приподнять.
 Но Небеса злоумышленьям черным
 Полнейшую свободу даровали,
 Дабы, свои умножа преступленья,
 Проклятию подвергся Сатана,
 Терзаяся при виде милосердья
 И благости Господней к человеку,
 Которого он ввел во искушенье
 И соблазнил, — но этим он навлек
 Лишь на себя тройную меру бедствий,
 Возмездия сурового и гнева.

 Тут Сатана во весь гигантский рост
 Поднявшийся из озера, восстал.
 И, обращая книзу языки,
 Похожие на острие — огонь,
 По сторонам отхлынув, раздался,
 Образовав ужасную долину —
 По воздуху, который надавляет
 Он тяжестью своею, Сатана
 Летит к земле на крыльях распростертых.
 Но можно-ли назвать землею место,
 Горящее огнем сухим и твердым,
 Как озеро — расплавленным огнем?
 Цвет той земли напоминал Пелора
 Растерзанного склоны в ту минуту,
 Когда от них подземной бури силой
 Отторгнута громадная скала.
 Еще она напоминала Этну,
 Когда гора, вся пламенем дыша,
 Огонь и дым, и лаву извергает.
 Такой земли коснулся, попирая
 Ее стопой проклятой, Сатана,
 А с ним — его союзник, похваляясь,
 Что собственною силой, как богам —
 Не волею верховною Небес —
 Стигийских волн избегнут удалось им.

 — И этот воздух, почва и страна
 Заменят нам Небесную обитель,
 И этот мрак — сияние Небес?! —
 В отчаянье вскричал Архангел падший. —
 Да будетъ так! Когда превосходящий
 Могуществом, но разумом нам равный,
 Теперь царит всевластно Победитель,
 Чем далее мы будем от Него —
 Тем лучше нам! Простите-же, Небес
 Счастливые долины, где блаженство
 Живет во век! Привет тебе, привет,
 Подземный мир и адская пучина!
 Прими и ты Владыку своего.
 С собою дух он вносит непреклонный,
 Которого не властны изменить
 Ни времени течение, ни место.
 В самом себе живет бессмертный дух,
 Внутри себя создать из ада небо
 Способен он и небо — сделать адом.
 Где буду я — не все-ли мне равно?
 Чем я ни стан — я все-же буду ниже
 Того, Кто Сам возвысился над нами,
 Благодаря громам Своим. Свободней
 Мы будем здесь, откуда не изгонит
 Всевышний нас. Владычество свое
 Здесь утвердим, и более достойно —
 Царить в Аду, чем бытъ слугою в Небе.
 Но почему-ж собратий по несчастью
 На озере забвенья оставляем
 Томиться мы? Скорее призовем
 Их разделить приют наш злополучный
 И, силы вновь соединив свои,
 Испробуем, нельзя-ль отвоевать
 Чего-нибудь у Неба и возможно-ль
 Нам что-нибудь утратить в преисподней?

 И Сатане ответил Вельзевул:
 — Великий Вождь блистательных дружин,
 Которые Один лишь Всемогущий
 Мог победить. Пускай раздастся голос
 Могучий твой, будивший в них надежду,
 В сражении одушевлявший их,
 Когда кругом опасность угрожала.
 Пускай они услышат этот голос,
 Зовущий их на приступ — и они,
 Падением с высот неизмеримых
 Поражены и ввержены в огонь,
 Вернутся вновь к сознанью и воспрянут
 С удвоенной отвагой для борьбы.

 Едва успел ответить Вельзевул
 Как Сатана направился к пучине.
 За плечи он откинул закаленный
 В эфире щит. Громадный этот щит
 Наноминал блестящую луну,
 Чей светлый диск в оптические стекла
 Разглядывал с Фьезольской высоты
 Тосканский муж ученый Галилей,
 Старавшийся на шаре испещренном
 Найти следы иных земель и гор.

 По глыбам раскаленным Сатана
 Шел далее нетвердыми шагами,
 И посохом копье ему служило.
 Пред тем копьем — длиннейшая из сосен
 Норвегии, что срублена на мачту
 Громаднейшего в мире корабля,
 Казалась-бы тростинкою ничтожной.
 Давно-ль стопой воздушной своею
 Он попирал небесную лазурь?
 И как теперь и смрад, и духоту
 Под огненными сводами жестоко
 Он чувствовал, — но все-ж, превозмогая
 Страдание, достигнул, наконец,
 Он берега пылающей пучины.

 Остановясь, воззвал он к легионам.
 То были тени ангелов былых,
 Рассеяны, кругом они лежали,
 Как желтые осенние листы,
 Которые в дубраве Этрурийской
 Под куполом ветвей ее собой
 Усыпали источник в Валломброзе.
 Так густо моря Черного прибрежье
 Собой тростник поломанный покрыл,
 Когда своим дыханьем Орион
 Вдруг взволновал пучину, потопив
 С мемфисскою дружиной Бузириса,
 Который обитателей Гессема
 Преследовал безжалостно. И те
 Взирали с безопасных берегов
 На мертвые тела и колесницы
 Разбитые. Так, озеро усеяв,
 Сподвижники лежали Сатаны,
 И, поражен зловещей переменой,
 Он голосом воскликнул громовым,
 Раздавшимся в глубоких недрах Ада:
 — Властители могучие, князья
 И воины! Вы были лучшим цветом
 Теперь для вас утраченных, а прежде —
 Родных Небес. Возможно-ли бессмертным
 Подобному унынью предаваться?
 Иль, может быть, от подвигов своих
 Вы здесь нашли себе отдохновенье,
 Как будто-бы среди долины райской
 Покояся? Быть может, наконец,
 Вы поклялись воздать Ему хвалу;
 Повергшися пред Тем, Кто победил?
 А Он, с высот смотря на серафимов
 И херувимов, побежденных Им,
 В унынии лежащих меж обломков
 Оружия, растерзанных знамен —
 Увидев их в уничиженье полном,
 Пошлет Свои крылатые дружины
 За нами вслед. И те растопчут нас
 Иль с помощью перунов пригвоздят
 Нас силою на дне пучины грозной!
 Восстаньте-же не медля, пробудитесь, —
 Иль падшими останьтесь навсегда!

 Услыша зов Вождя их, на крылах,
 Воспрянули они, подобно стражам,
 Застигнутым вождем во время сна,
 Которые, смущенно озираясь,
 Стараются придти в себя. Мучений
 Они своих пока не сознавали,
 Но голос Сатаны оцепененье
 Рассеял вмиг: покорные призыву,
 Воспрянули бесчисленные сонмы.
 Не так-ли в день, зловещий для Египта,
 Единый взмах могучего жезла
 В пророческой деснице Моисея
 Призвал собой с востока саранчу,
 Которая, подобно черной туче,
 Повисла вдруг над царством фараонов?
 Не менее бесчисленными были
 И Духи зла, под сводом преисподней
 Парившие в огне, который их
 Со всех сторон охватывал. Но, вот,
 Простер копье великий их Султан —
 И плавно все мгновенно опустились
 На серу отверделую, заняв
 Равнину всю своей громадной массой.
 Такой толпы и север многолюдный
 Не извергал доселе из своих
 Морозных недр, когда сыны его,
 Рейн иль Дунай широкий перейдя,
 Подобные реке, от Гибралтара
 И до степей Ливийских разливались.

 Собравшихся дружин и легионов
 Начальники и смелые вожди
 Спешат туда, где ждет их Полководец.
 Красой своей, с которой не сравниться
 Красе людей - они богоподобны
 И царскаго исполнены величья.
 Престолы их в Господнем царстве были;
 Но в записях небесных уничтожил
 Всевышний след мятежных их имен.
 Впоследствии, испытывая смертных,
 Когда Господь дозволил этим Духам
 Явиться в мир, внося с собой соблазны
 Греховные — тогда потомки Евы
 Им нарекли другие имена.
 И большинство людей они склонили
 Обманами к забвению Творца,
 Создателя живущих, образ Бога
 Низримого в животных воплотив,
 Украшенных богато, и которых
 Обрядами торжественными чтили.
 Так демоны, явяся божествами,
 Известными с тех пор вселенной стали
 Под именем языческих кумиров.

 Их имена поведай мне, о, Муза!
 Стряхнувши сон, от огненного ложа
 Кто первым, кто последним поднялся
 На зов Вождя? К нему поодиночке
 И сообразно сану своему,
 Приблизились главнейшие, — меж тем
 Как прочие остались в отдаленье.

 Из Духов те явилися вождями,
 Что, вырвавшись впоследствии из Ада
 Для поисков добычи на земле,
 Осмелились себе воздвигнуть храмы
 С Господнею святыней наряду,
 Оспаривая царство Еговы,
 Сидяшего меж светлых херувимов
 И правящего миром с высоты
 Сионских гор, среди раскатов грома.
 Кумиры их порою воздвигались
 В святилище Господнем, и служенье
 Кощунственным обрядом осквернялось:
 С сиянием дерзал бороться мрак.

 Приблизился Молох ужасный первым.
 Зловещий бог, обрызган кровью жертв
 И горькими родителей слезами.
 Младенцев крик, кидаемых в огонь
 Безжалостному идолу в угоду,
 Литавров звон собою заглушал,
 Но матери отчаянно рыдали.
 Он богом был для аммонитян в Раббе,
 Среди равнин болотистых и влажных;
 В Аргобе и Васане до пределов
 Далекого Арнона. Не решась
 Довольствоваться этим, совратил
 Он сердце Соломоново, и царь
 Воздвиг ему кумирню против храма
 Господнего на высоте горы,
 Которая горой позора стала,
 И дивная Енномская долина
 Тофетом, иль Геенной нареклась,
 Прообразом являясь преисподней.

 Вторым к Вождю приблизился Хамос,
 Внушавший страх сынам Моава, чтимый
 Повсюду от Арфара до Нававы,
 В пустынях Авирона, в Гезебоне,
 В Хоронаиме и в Сеонских царствах,
 И далее, в полях цветущих Сивмы,
 Поросших виноградною лозой,
 И в Элеале, до пределов моря
 Асфальтского. Под именем Фегора,
 Израильтян, бегущих из Египта,
 В Ситтиме он позорно развратил
 И тем навлек на них Господню кару.
 Отсюда сладострастные пиры
 Распространил он до горы Соблазна,
 Кровавому Молоху посвященной.
 Царили там злодейство и разврат,
 Покуда царь Иосия богов
 Языческих не свергнул в бездну Ада.

 За ним вослед явилось двое Духов,
 Которые от берегов Евфрата
 До волн реки, Египет разделившей
 И Сирию, царили над страной,
 Под именем Ваала и Астарты.
 Не связаны телесной оболочкой,
 Преобразясь, принять свободны Духи,
 Чье естество так чисто и легко,
 И мужескй, и женский пол, а также
 Принять зараз и оба эти пола.
 Но, в образе каком-бы ни явились
 Нам Духи зла, — в телесном иль бесплотном,
 В сияющем иль темном, — приводитъ
 Они легко умеют в исполненье
 Все замыслы, в сердцах рождая наших
 И ненависть, и пылкую любовь.
 Для них не раз Израиля сыны,
 Создателя и храм Его покинув,
 Склонялися пред идолами теми,
 Которые богов изображали.
 И головы, к позорным поклоненьям
 Привычные, склонялись так-же низко
 В сражении перед мечом врага.

 Со свитою явился Астареф.
 Чело его блестящий полумесяц
 Венчал собой. Его финикияне
 Астартою, Царицей неба, звали,
 И к ней неслись полночною порой
 Сидонских дев мольбы и песнопенья.
 Ей воспевал хваленья и Сион,
 Где на горе Обиды возвышался
 Богини храм, царем женолюбивым
 Поставленный, царем с великим сердцем,
 Который, тем не менее, поддавшись
 Прекраснейших язычниц обольщенью,
 Познал и сам их мерзостных богов.

 Четвертым был сирийский бог Таммуз.
 Преданию согласно, ежегодно
 Стекалася толпа сирийских дев,
 И в знойный день они в любовных песнях
 Оплакивали раненого бога.
 Смотревшие, как тихий Адонис
 Несет свои пурпуровые волны
 От скал родных к морям далеким, девы
 Считали их окрашенными кровью
 Прекраснаго Таммуза. Эта сказка
 Любовная воспламеняла их.
 Езекииль, когда ему в видинье
 Открыл Господь нечестье чад Иуды,
 Увидел их, пороку сладострастья
 Предавшихся безумно. За Таммузом
 Тот следовал, кто плакал непритворно,
 Когда его звероподобный идол,
 С отбитыми руками и главой,
 Был в капище повержен Маккавеем
 И посрамил приверженцев своих.
 Чудовище морское — назывался
 Дагоном он, и был на половину
 Он человек, на половину — рыба,
 Что не мешало городу Азоту
 Возвесть ему великолепный храм.
 И по всему прибрежью Палестины,
 И Аскалон, и Гафа, вся страна
 До крайнего предела Аккарона
 И Газы — все дрожало перед ним.

 Риммон за ним последовал. Ему
 Служил Дамаск убежишем прекрасным
 И берега Авана и Фарфара —
 Прозрачных рек. На дом Господень также
 Он восставал. Утратив Наамана,
 Страдавшего проказою, взамен
 Он завладел Ахазом слабоумным.
 И этот царь, его же побеждавший,
 Разрушил храм Господень, и Риммону
 Он капище воздвигнуть повелел,
 Где приносил кумиру всесожженье.

 За ним толпою следовали Духи,
 Которые звалися Озирисом,
 Изидою и Горусом в Египте,
 И силою своих волшебных чар
 Жрецов его смутили для того,
 Чтоб в образе зверином воплотили
 Они своих блуждающих богов.
 Не избежал заразы и Израиль,
 Когда тельца златого на Хориве
 Соорудил. А беззаконный царь
 В таком грехе и дважды провинился,
 Когда вола откормленного он
 И в Дане, и в Вефиле уподобил
 Создателю вселенной — Егове,
 Который, в ночь пройдя Египет весь,
 Одним Своим ударом сокрушил
 Всех первенцев и всех богов блеющих.

 Последним шел ужасный Велиал,
 Порочнейший из падших херувимов;
 Из преданности самому пороку,
 Ему служил усердно он. Кумирен
 Не строили ему, и не дымился
 Пред ним алтарь, но кто скорей его
 Мог проникать в святилище Господне
 И осквернять Господни алтари?
 Священникам безбожие внушая,
 Так совратил он Илии детей,
 Наполнивших своим развратом буйньм
 Господен дом. В палатах и дворцах
 Он царствовал, в роскошных городах,
 Где громкий гул распутства и насилья
 Жестокого несется к небесам,
 Над башнями высокими поднявшись.
 Сыны его на улицах стемневших,
 Упившися бесстыдством и вином,
 Бесчинствуют. Такими лицезрели
 Их улицы Содомские и та
 Глухая ночь в далеком Гаваоне,
 Когда его гостеприимный кров,
 Гнуснейшего насилья избегая,
 Пожертвовал левитовой женой.

 Главнейшими являлись эти Духи
 По власти и значенью. Остальных
 Перечислять мне было-б слишком долго,
 Хотя они прославились далеко
 Под именем Ионии богов,
 Детей Земли и Неба. Первородным
 Из этих чад могучий был Титан,
 Оставивший громадное потомство.
 Но первенства лишил его Сатурн,
 Которому за это отплатил
 Его-же сын, родившийся от Реи —
 Сильнейший Зевс, который воцарился
 При помощи захвата. Эти боги
 Известны были в Иде и на Крите,
 Оттуда-же на снеговой Олимп
 Переселясь, в пространстве среднем Неба
 Они престол воздвигли свой. В Додоне
 И на скале Дельфийской до границ
 Дорической земли распространились
 Те божества, когда один из них
 За Кельтику к далеким островам,
 Чрез волны Адриатики бежал
 В Гесперию с Сатурном престарелым.

 Так Сатане предстали сонмы Духов.
 Во взоре их опущенном и влажном
 Сверкнул огонь, когда они узрели
 Не впавшего в отчаянье Вождя,
 Самих себя — покуда не погибших
 И в гибели! На миг зарделся краской
 Лик Сатаны, но с гордостью обычной
 Надменными словами и которым,
 Быть может, сам не верил он в душе,
 Рассеял он их страх и спасенья
 И мужество в них новое вдохнул.
 При громе труб один из херувимов
 Азариил, по росту исполин,
 Гордясь такою честью, развернул
 Блистающее царственное знамя.
 И, вот, оно, по ветру развеваясь,
 Как метеор, блеснуло в вышине
 Каменьями и золотом червонным,
 Которые собою украшали
 Трофеи серафимов и гербы.
 Меж тем, в ответ на трубы и литавры,
 Гремевшие все время не смолкая,
 Отозвались дружины бранным кличем,
 Потрясшим Ад и ужас поселившим
 Там, где царят Ночь древняя и Хаос.

 Один лишь миг — и копья, словно лес,
 Вдруг выросли и десять тысяч стягов
 Взвились во тьме, блиставшие цветами
 Восточными, — а шлемы и щиты
 Сплотилися громадною стеною.
 И, правильной фалангой развернувшись,
 Все воинство вдругъ двинулось вперед.
 Под звуки флейт дорических и нежных
 Пастушеских свирелей, — эти звуки
 Возвышенной отвагой вдохновляли
 Могущественных древности героев,
 Не злобою одушевляя их,
 Но мужеством спокойным, заставлявшим
 Их предпочесть позору отступленья —
 И бегству — смерть. Гармонии полны,
 Тоску и страх у смертных и бессмертных
 Они собой победно изгоняли.
 Дышавшие решимостью и силой,
 Шли ангелы мятежные безмолвно
 Под звуки флейт, мелодией своей
 Смягчавших путь по раскаленной почве.
 Но, вот, они остановились, — грозен
 Сверкающий оружьем длинный фронт!
 И, воинам подобно поседелым,
 Все ждут они покорно приказаний
 Великаго Вождя.
 ?И Сатана,
 Окинув их обычно острым взором,
 Любуяся их стройными рядами,
 Их обликом и свойственной богам
 Прекрасною и гордою осанкой.
 Он мысленно подвел дружинам счет
 И гордостью бемерной был охвачен
 В сознании своей великой силы.
 Во всей земле, от сотворенья мира,
 Еще такой дружины не сбиралось,
 Которая в сравненье с этим войском
 Подобною пигмеям не была-б,
 Воюющим со стаей журавлиной.
 С несметною дружиной Сатаны
 Другая рать сравниться не могла,
 Хотя-бы в ней к Флегрийским великанам
 Герои Фив и даже Илиона
 С богами их примкнули; все герои
 И рыцари Бретани, Армореи,
 Сидевшие у круглого Стола
 Артурова; все воины: от мавров
 До христиан, бессмертие стяжавших
 В сражениях своих при Аспрамонте,
 Марокко, Монтальбане и Дамаске;
 Все грозные Бизерта уроженцы,
 Которые, из Африки явясь,
 Среди полей Фонтарабийских Карла
 Великого и с перами его
 В сражении отчаянном разбили.

 Так, воинство земное без сравненья
 Превосходя, явилась эта рать,
 Покорная призыву Полководца.
 Осанкою и ростом исполинским,
 Как башня, он над всеми возвышался.
 И не вполне свой блеск первоначальный
 Утратил он: в падении своем
 Остался он Архангелом. Порою
 Так без лучей проглядывает солнце,
 Взошедшее сквозь утренний туман.
 А иногда, за месяцем укрывшись,
 Оно в часы затменья озаряет
 Зловещим полусветом половину
 Земного шара, в трепет приводя
 Правителей, которые считают
 Явление такое предвещаньем
 Опасностей. И так-же, омраченный,
 Еще блистал меж всеми гордый Ангел.
 Пусть молнии избороздили лик,
 Печать тоски ланиты омрачила
 Поблекшия, но очи под бровями
 Нависшими отвагою горели,
 Гордынею и жаждою отмщенья.
 В глазах его суровых промелькнул,
 Однако, луч невольный состраданья.
 И совесть в нем проснулася, при виде
 Сообщников вины его ужасной,
 Вернее — жертв, утратившихъ блаженство
 И вечному страданью обреченных
 Из-за него. Но и в померкшей славе
 Они верны осталися ему.
 Так, молнией опалены небесной,
 Попрежнему незыблемо стоят
 С вершиной обгорелою сосна
 И гордый дуб на тлеющей земле.

 Он сделал знак, что хочет говорить.
 Вокруг него и полководцев главных,
 Образовав из крыльев полукруг,
 Сомкнулися ряды бойцов. И трижды
 Заговорить пытался Сатана
 И, вопреки своей гордыне, трижды
 От жгучих слез, какими могут плакать
 Лишь ангелы, не мог он воздержаться.
 Среди глубоких вздохов, наконец,
 Он произнес:
             ?— О, мириады Духов,
 Блистающих бессмертием! О, Силы,
 Которые один лишь Всемогущий
 Мог победить! И даже с Ним борьба
 Бесславною для нас не оказалась,
 Хотя исход ее несчастлив был,
 Свидетельством чему — и это место,
 И перемена страшная! Но кто
 Из глубины премудрости прошедшей
 И будущей, — кто мог предугадать,
 Чтоб мы — богов соединенных силы —
 Подверглися когда-либо урону
 Подобному? И кто-же не поверит,
 Что и в своем паденье легионы —
 С изгнанием которых опустел
 Чертог Небес — победно не восстанут
 И силою не завоюют вновь
 Утраченную светлую отчизну?
 В свидетели я воинство беру
 Небесное: моя-ли нерешимость
 Иль робкий дух явилися причиной
 Крушения великих упований?
 Но Тот, Кого зовут Царем Небес,
 Незыблемо до той поры на троне
 Сидел Своем, который опирался
 На древние обычаи и славу.
 Он царственным величьем поражал,
 Но мы Его могущества не знали,
 И это нас, подвигнув на попытку
 Опасную, собою погубило.
 Зато теперь мы знаем мощь Его
 И собственную силу. Ни страшиться,
 Ни вызывать мы не должны Его,
 И лучшее для нас: трудяся втайне, —
 При помощи лукавства и обмана,
 Достичь того, чего не властны были
 Мы силой взять. Пускай-же через нас
 Узнает Он, что силою одною
 Победу одержавший побеждает
 В борьбе врагов своих на половину.
 Явиться могут новые миры.
 Давно уже гласит преданье в Небе,
 Что новую планету населитъ
 Избранное Самим Всевышним племя,
 Которое с сынами наравне
 Небесными возлюбит Он. Туда-то
 Мы вторгнемся. Не могут эта бездна
 И этотъ мрак тюрьмою для бессмертных
 Надолго быть. В совете сообща
 Мы зрело все обдумаем; на мир
 Надежды нет: к покорности не склонен
 Никто из нас, — итак, война на-веки,
 Открытая иль тайная война!

 Окончил он, — и сразу миллионы
 Сверкающих мечей взвилися вверх
 И целый Ад сияньем озарили,
 А громкий звон оружья о щиты
 Был вызовом Всевышнему и Небу.

 Там высилась гора неподалеку.
 Огонь и дым вершина извергала,
 Поверхность-же ее была покрыта
 Блестящею корою, под которой
 Скрывалася богатая руда.
 И, вот, туда, подобно пионерам,
 Которые, при помощи лопат
 И заступов, возводят укрепленья
 Для княжескаго стана, поспешил
 Туда отряд с Маммоном во главе.
 И в Небесахе всех низменнее духом
 Считался он: и мысль его и взоры,
 Поглощены богатствами Небес,
 Где золото ногами попиралось,
 Охотнее всего стремились долу, —
 Не к дивному блаженству созерцанья
 И ангельским видениям! Он первый
 Людей своим примером научил
 Искать в утробе матери-земли
 Сокровищ тех, которым было-б лучше
 Покоиться на-веки.
                   Вскоре Духи
 Маммоновы зияющую рану
 В груди горы открыли беспощадно
 И золотые ребра извлекли.
 Дивиться-ли, что золота отчизной
 Был темный Ад, благоприятной почвой
 Явившийся для гибельнаго яда?
 Склоняяся пред бренным и земным,
 Всем чудесам Мемфиса, Вавилона,
 Дивитесь вы. Но памятники эти —
 Славнейшие могущества, искусства —
 Как все они бледнеют наряду
 С созданьями отверженников Неба!
 И с легкостью какою в час один
 Сооружают демонские силы
 То, для чего потребовались людям
 Тяжелый труд и целые века.

 Во множество больших плавильных горнов
 Из озера по жилам проведенным
 Текли потоки жидкого огня.
 Из демонов одни кидали глыбы,
 Другие-же, искусно отделяя
 Породы их, металлы расплавляли,
 А третьи отливать спешили их
 И вылеплять в указанные формы.
 И золото кипящее текло,
 Все впадины собою наполняя;
 Так дуновенье ветра, пробежав
 Извилинами всех органных труб,
 Из глубины выходит чистым звуком.

 Как легкий пар, явилось из земли,
 Под сладостную музыку и пенье,
 Похожее на храм чудесный — зданье,
 С пилястрами и множеством колонн
 Дорических, венчанных архитравой
 Из золота. Его карнизы, фризы —
 Украшены фигурною резьбой,
 А купол был из золота резного.
 Ни Вавилон, ни пышный Алькаир,
 Ни гордая Ассирия с Египтом —
 Что в роскоши друг с другом состязались —
 Не возвели таких палат и храмов
 Блистательных для Бела с Сераписом,
 Которые могли-б равняться с этим.
 И стройная громада, вознесясь,
 Осталася незыблимой. Нз бронзы
 Отлитые ворота распахнулись —
 И внутренность дворца открылась взору.
 Под куполом, держася волшебством,
 Питаемые Нефтью и Асфальтом,
 Светильники и факелы, как звезды,
 Сиявшие, струили волны света.
 И храмина наполнилась толпой
 Восторженной, работу восхвалявшей
 И зодчего. Дворцы для скиптроносных
 Архангелов сооружал он в Небе,
 Где Царь Его Верховный поручил
 Правленье им над младшими чинами
 Небесными. Искусный этот зодчий
 Прославился в Элладде в старину;
 В Авзонии звался он Мульцибером,
 И люди там предание сложили,
 Что сброшенный разгневавшимся Зевсом
 Через зубцы хрустальные летел
 Он целый день с восхода до заката
 И на Лемнос Эгейский он звездою
 Падучею скатился с высоты.
 Но смертные ошиблись. Мульцибер
 Задолго пал — с архангелами вместе
 Мятежными: вниз головою с Неба
 Он сброшен был с своими мастерами
 Затем, чтоб стать строителем в Аду.

 Меж тем, везде крылатые герольды
 При звуках труб провозгласили громко,
 Что в дивный Пандемониум — столицу
 Державного Вождя и всех его
 Сановников, должны собраться Духи
 И там держать торжественный совет.

 Немедленно из каждого отряда
 Достойнейших избрали, и они
 Явилися в сопровожденье тысяч.
 Несметною наполнились толпой
 Все портики, в особенности зала
 Громадная, похожая на поле
 Закрытое, где смелые бойцы
 В присутствии султана вызывали
 Цвет рыцарей языческий на бой.
 И на земле кишели сонмы Духов,
 И в воздухе, который рассекали
 Со свистом их развернутые крылья.
 Когда вступает солнце в круг Тельца —
 Так вешнею порою меж цветами
 Росистыми пчелиный юный рой
 С жужжанием над ульями кружится
 Иль на доске, лоснящейся от воска,
 Преддверием к их крепости служащей,
 Беседуют слетевшиеся пчелы
 О важных государственных делах.

 Так, с той поры, как подан был сигнал,
 Воздушные кишели легионы.
 О, чудеса! Громадностью своей
 Превысившие всех земных гигантов —
 Пигмеями они мгновенно стали
 И скучилися все в пространстве тесном,
 Подобные породе горных карлов
 Из Индии иль чародеям-эльфам,
 Собравшимся в дубраве, у ручья.
 Там путнику случается порою
 Их увидать иль грезятся ему
 При месяце задумчивом и бледном
 Веселые их игры и забавы, —
 И слух его гармонией пленен,
 А сердце в нем от страха замирает.

 Так, сделавшись пигмеями, гиганты
 Среди дворца свободно разместились.
 А в глубине все высшие чины
 Бесплотных сил, не изминяя вида,
 В кругу своем совет держали тайный.
 И тысячи таких полубогов
 На золотых седалищах воссели.
 На миг один молчанье воцарилось,
 Но вслед затем послышалось воззванье,
 И так совет великий начался.


            Книга вторая

 Открыв совещание, Сатана предлагаетъ для
 обратного завоевания Неба тотчас-же 
 приступить к военным действиям. Мнение
 совета разделяются: одни военачальники 
 стоят за, другие — против войны. Тогда, 
 по предложению Вельзевула, вдохновленного
 Сатаной, решают обсудить и обследовать 
 сущность преданий и пророчеств о сотворении
 нового мира и новых существ, мало чем 
 отличающихся от ангелов. После долгих 
 прений о том, кому поручить трудное дело
 исследования истины, Сатана принимаетъ его
 на себя и, сопровождаемый рукоплесканиями,
 отправляется в дорогу. Падшие ангелы до его
 возвращения расходятся во все стороны и 
 занимаются каждый своим делом. Сатана, 
 прибыв к воротам Ада, находит их закрытыми.
 Узнав, кто закрыл и охраняет адский выход, 
 Сатана вышел к необъятной пучине и с 
 великими усилиями переносится через нее. 
 Проводником ему служит владыка пучины — Хаос.
 Сатана издали уже видит конечный путь своего
 путешествия, т. е., новый мир.

 Высоко на блестящем царском троне,
 Затмившем все сокровища Ормуза
 И Индии иль даже стран Востока —
 Где жемчугом и золотом цари
 Осыпаны — надменно восседал
 В величии и блеске Сатана.
 Заслугами своими вознесенный
 На пагубную эту высоту
 Из глубины отчаянья — стремился
 Он к высшему: забыв печальный опыт,
 Бороться вновь он жаждал с Небесами,
 И так мечты поведал он свои.

 — Взываю к вам — Властям Небесным, Силам
 И Божествам! Такой пучины нет,
 Которая служила-бы бессмертным
 Темницею. Пусть мы поражены —
 Но Небо я покуда не считаю
 Утраченным. И силой естества
 Небесного восстанем с большей силой,
 Грознее мы, чем были до паденья.
 Нет повода вторичной неудачи
 Страшиться нам. Небесные законы
 И собственный свободный выбор ваш —
 Они, в связи с заслугами моими,
 Поставили меня главой над вами.
 Возмещена утрата наша тем,
 Что мой престол — мне с полного согласья
 Дарованный и прочим незавидный —
 Теперь вполне и прочно укреплен.
 На Небесах соединилось с высшим
 Достоинством и высшее блаженство,
 А здесь оно дает собой права
 На большие мучения. И тот,
 Кто облечен достоинством подобным,
 Является щитом, и принимает
 Он прямо в грудь удары Громовержца.
 Где счастья нет — не может быть раздора
 И зависти, и первенства в Аду
 Оспаривать никто не пожелает.
 Да будет здесь теснее наш союз,
 Доверие взаимное — полнее,
 Чем в небесах могло-бы это быть.
 И с ними в бой мы снова выступаем,
 Дабы вернуть законное наследье.
 В несчастии увереннее можем
 Победы мы желанной ожидать,
 Чем в счастии. Но путь какой-же ныне
 Мы изберем? Открытую войну
 Иль тайное коварство? Собралися
 Мы для того, чтоб это обсудить.
 Итак, теперь предоставляю слово
 Тому из вас, кто хочет дать совет.

 Окончил он, — и поднялся Молох,
 Сильнейший и свирепейший из Духов,
 В отчаянье еще свирепей ставший.
 Предвечному себя считал он равным.
 Сознанию того, что ниже он
 Творца миров, он предпочел-бы смерть
 И, бытию цены не придавая,
 Глядел на все с презреньем. Ни Господь,
 Ни самый Ад иль худшее, чем Ад, —
 Ничто его собою не страшило.
 И произнес такую речь Молох:

 — Я за войну открытую стою;
 Я хитростью своей не похваляюсь.
 Пускай-же те, кто хочет строить козни,
 И строитъ их, но только не теперь.
 Пока они о заговорах будут
 Беседовать — ужели миллионы
 Изгнанников, на бой вооруженных,
 Томиться здесь во тьме осуждены,
 В обители позора, где в плену
 Удерживает нас Того тиранство,
 Кто царствует — медлительности нашей
 Благодаря! Нет, яростью своей
 И адскими огнями ополчимся,
 Чтоб преградить к Небесным укрепленьям
 Нам не могли дорогу! Наши муки
 В орудие защиты обратив,
 Мучителю мы будем угрожать им.
 Пускай Ему на гром Его всесильный
 Ответствут и Ад раскатом грома.
 И молнии сверкающей взамен —
 На ангелов Его с такой-же силой
 Извергнем пламя черное и смрад.
 Престол Его потоком адской серы
 Пылающей, которую для пытки
 Придумал Он, да будет весь объят.
 Но, может быть, страшитесь вы подняться,
 Лететь наверх, на приступ стен высоких?
 Припомните, — когда напиток сонный
 Из озера забвенья вашу память
 Не усыпил, — что наше естсство,
 Помимо нас, влечет нас в небеса
 И что ему несвойственно паденье.
 Когда враги настигли нас в тылу
 И пред собой погнали, издеваясь, —
 Вы помните, как тяжко и с каким
 Усилием мы в бездну погружались?
 Итак, наверх подняться нам легко.
 Когда врага сильнее раздражим,
 Обрушится сильнее тяжесть кары,
 Но есть-ли кара худшая, чем Ад,
 Где, прежнего блаженства лишены,
 Осуждены на вечные страданья,
 Палимые огнем неугасимым,
 Без проблеска надежды на спасенье,
 Мы, как рабы властительнаго гнева,
 Обязаны среди ужасных мук
 Перед бичем карающим склоняться?..
 Когда еще усилятся мученья,
 Существовать мы вовсе перестанем.
 Чего-ж тогда страшиться нам? 3ачем
 Колеблемся могучего Врага
 Мы раздражить до крайнего предела?
 В отчаянном порыве уничтожит -
 Он нас совсем и превратит в ничто,
 Но вечных мук уничтоженье лучше.
 А если мы воистину бессмертны
 Нам нечего страшиться. Недоступный
 И роковой престол Его властны
 Тревожить мы вторженьями своими,
 А мщение победу заменяет. —

 Он замолчал. Отчаянная месть
 В очах его светилася и вызов,
 Нестрашные одним лишь божествам.

 Прекраснейший из падших херувимов —
 Встал Велиал. Исполнен благородства
 Казался он и человечно кроток,
 Но пусто все и ложно было в нем,
 Хотя из уст его лилися речи,
 Подобные небесной сладкой манне,
 Способные представить в лучшем свете
 Все худшее, расстроить и смутить
 Мудрейшие советы. В мыслях низок
 И лишь во зле находчив, он робел
 Пред смелыми деяньями, — но, речью
 Пленяя слух, он так заговорил:
 — Я за войну стоял-бы, о, князья,
 И ненависть моя не меньше вашей,
 Но главная причина, по которой
 Стремитесь вы к немедленной войне,
 Меня от этой мысли отклоняет,
 Зловешими сомненьями смущая.
 Как! У вождя, испытанного в битвах,
 Нет более доверия к себе,
 И мужество свое он полагает
 В отчаянье, в уничтоженье полном,
 И мщения венец в них видит он?
 Но как могли-б достигнуть мы отмщенья?
 Небесные твердыни неприступны,
 Хранимые вооруженной стражей.
 Нередко сил небесных легионы,
 Расположившись у окраин бездны,
 Во мраке там раскидывают стан;
 Оттуда-же они на темных крыльях
 Бесстрашно царство ночи облетают.
 Но, если-бы, пробив дорогу силой,
 Мы увлекли с собою целый Ад
 И тьма его затмила свет небесный —
 Великий Враг остался-б невредим,
 И естество, чей блеск и чистота
 Не могут быть омрачены ничем,
 Оно сейчас освободило-б Небо
 От адского нечистого огня.
 Последствием такого пораженья
 Явилось-бы крушенье всех надежд.
 Ужели-же стараться мы должны,
 Чтоб в ярости Великий Победитель
 Нас сокрушил, и в этом — все спасенье?
 Печальное спасенье! Кто захочет —
 Как велики-бы ни были страданья —
 Разумное утратить бытие
 И поглощенным быть пучиной ночи
 Несозданной? Кто знает, наконец,
 Врагов своих желанье исполняя,
 Захочет-ли нас уничтожить Бог?
 Ужели Он, Премудрый, неразумно
 Во гневе тех мгновенно сокрушит,
 Кого обрек на вечные мученья?
 «Что медлить нам?» — сторонники войны
 Так говорят, — «нам хуже быть не может»
 Но худшее-ли в вооруженье полном
 3десь о делах спокойно рассуждать?
 Не больше-ли страдали мы, когда,
 Поражены небесными громами,
 Летели вниз в зияющую бездну,
 Ища себе спасения в Аду,
 Иль, скованы цепями, мы лежали
 На озере пылающем? Что, если
 Дыхание, зажегшее тот пламень,
 Его в семь раз сильнее распалитъ,
 И мщение, затихшее покуда,
 Вооружит багровую десницу,
 Дабы опять подвергнуть нас мученьям?
 Что, если там раскроются мгновенно
 Хранилища, где Божий гнев таится,
 И хлынут вниз потоки из огня,
 Висящие у нас над головою?
 Покуда здесь мы к доблестной войне
 Готовимся, вдруг огненная буря
 Охватит нас и, разметав по скалам,
 Нас пригвоздит на жертву буйным вихрям
 Иль свергнет нас, цепями отягченных,
 В клокочущий и страшный океан,
 Где, отдыха, пощады и спасенья
 Не ведая, осуждены томиться
 Мы без конца в течение веков?
 Итак, войну — будь явною она
 Иль тайною — вполне я отвергаю.
 Ни хитростью, ни силой победить
 Не можем мы и обмануть Того,
 Кто видит все. Над нами Он смеется
 С высот Своих, настолько всемогущ,
 Чтоб победитъ в бою открытом нас,
 Настолько мудр; чтоб замыслы расстроить.
 Но неужель — Небес великих чада —
 Унижены и попраны во прах,
 Обречены оковам и страданью
 Мы навсегда? Увы, и это лучше,
 Чем худшее. Судьба неотвратима;
 Смиримся-же пред волею Того,
 Кто победил. В страданьях и борьбе
 Пред Ним всегда безсильными мы будем,
 И справедлив божественный закон,
 Который так устроил. Надо было
 Подумать нам об этом прежде, чем
 Вступить в борьбу с таким Врагом великим.
 Смешон мне тот, кто храбростью кичится,
 Но раз ему оружъе изменило —
 Трепещет сам пред грозным приговором:
 Бесчестием, оковами и ссылкой.
 Теперь и наша доля такова,
 Но, может быть, смягчится гнев Его
 Современем, и, нынешнею карой
 Довольствуясь, дыханием Своим
 Он раздувать не станет адский пламень;
 Эфирное-же наше естество
 Рассеет смрад иль вся природа наша
 Изменится настолько, что сносить
 Палящий жар мы будем в состоянье.
 Наш страх пройдет, и просветлеет мрак.
 Притом в своем теченье непрерывном
 Что могут дни грядушие с собою
 Нам принести: какие перемены
 И новые надежды — мы не знаем.
 Нерадостна, конечно, участь наша,
 Но все-ж ее я не считаю худщей,
 Покуда мы, по собственной вине,
 Не навлечем гораздо больших зол.

 Так Велиал, прикрывшися личиной
 Благоразумья, к праздному покою,
 К бездействию — не к миру призывал.
 И вслед за ним заговорил Маммон:
 — Где цель войны, когда-бы на войну
 Решились мы? Вернуть свои права?
 Небеснаго Царя с престола свергнуть?
 Но это все возможно лишь тогда,
 Когда-бы стал судьбы законом Случай,
 Судьею-же в великом споре — Хаос.
 Надежды нет на то и на другое.
 Какое-же, не победив Царя,
 Мы в Небесах занять могли-бы место?
 Положим, Он помилует мятежных
 И клятву с нас в покорности возьмет —
 Что чувствовать мы будем, предстоя
 Ему с хвалой притворной на устах,
 Меж тем как Он, наш грозный Властелин,
 Которому завидуем в душе,
 Он восседать на царском троне будет,
 Куда к Нему несется благовонье
 Амврозии и аромат цветов,
 Которые мы сами раболепно
 К ногам Его повергнемъ? В Небесах —
 Вот наша цель и вся отрада наша.
 Не тяжко-ли пред Тем склоняться вечно
 И прославлять Того, Кто ненавистен?
 Не станем-же мы рабства добиваться
 Блестящего, хотя-бы даже в Небе,
 Но счастие попробуем найти
 В самих себе. Здесь будем на просторе
 Свободно жить, отчета не давая,
 Предпочитая легкому ярму
 Невольников — тяжелую свободу.
 Тем большею покроемся мы славой,
 Когда великих целей мы достигнем
 При помощи ничтожных наших средств
 И силою терпенья и труда
 Из бездны зол извлечь сумеем благо.
 Страшиться-ль нам царящего здесь мрака?
 Но свой престол Державный Властелин
 Величьем тьмы порою окружает,
 И гром гремит из черных туч, и Небо
 Становится тогда подобным Аду!
 Мы свет Его воспроизвесть вольны,
 Как нашу тьму воспроизводит Он.
 Немало здесь скрывается сокровищ:
 И золота, и камней самоцветных;
 Искусства-же достаточно у нас,
 Чтоб им придать тот блеск и совершенство,
 Какие существуют в Небесах.
 Современем мученья наши станут
 Для нас родной стихией, это пламя
 Не будет жечь, и притупится боль.
 Поверьте мне все призывает к миру
 И прочному порядку. Поразмыслим
 Мы о себе и о жилище нашем
 И, въ бедствии ища успокоенья,
 Откажемся от мысли о войне
 И мщении. Вот мнение мое!

 Окончил он, — и вмиг пронесся ропот
 В собрании, подобный гулу ветра,
 Что волновал в теченье ночи море
 И моряков усталых убаюкал
 Лишь на заре, когда в скалистой бухте
 Нашел себе убежище корабль.
 Таков был шум и гул рукоплесканий,
 Когда Маммон окончил речь о мире.
 Для всех война казалась хуже Ада —
 Так был велик их ужас перед громом
 И Михаила пламенным мечом.
 У всех теперь одно желанье было:
 Современем здесь царство основать,
 Которое могло-б сравнятъся с Небом.

 Тут поднялся с величественным видом
 Дух Вельзевул — сподвижник Сатаны.
 Могучему столпу он был подобен,
 Что выдержит всю тяжесть государства.
 И на челе его запечатлелись
 Возвышенные думы и заботы
 В соединенье с мудростью монаршей.
 Безмолвие он взором предписал,
 И стихло все, как воздух в знойный полдень.

 — Цари и Власти! Отпрыски Небес
 И Божества бессмертные! Должны-ли
 Отречься мы от титулов таких,
 Назвавшися взамен князьями Ада?
 Склоняются всеобщие желанья
 К тому, чтоб здесь нам царство основать.
 Напрасная мечта! Властитель Неба
 Готовил нам темницу — не приют,
 В котором мы, Его законам чужды,
 Вторично-бы восстанье замышляли
 И где-бы нас настигнуть не могла
 Державная десница. Мы — рабы,
 Меж тем как Он Царем Единым будет
 И первым и последним — в Небесах
 Сияющих и в безднах преисподней:
 Там скипетром Он правил золотым,
 Здесь правит Он железным. Для чего-же
 Нам рассуждать о мире и войне?
 Для вас война окончилась уроном,
 А между Ним, победу одержавшим,
 И пленными какой возможен мир?
 Нас может Он любой подвергнуть каре,
 А мы вольны лишь ненависть питать,
 Изыскивая средства для того,
 Чтоб отравить плоды Его победы
 И радости лишить Его, какую
 Ему страданья наши доставляют.
 Нам в случаях не будет недостатка.
 К чему-ж войну опасную вести,
 Небесных стен осаду предприняв?
 Им не страшны ни адские подкопы,
 Ни приступы. Не лучше-ль предприятье
 Легчайшее придумать? Если верить
 Сказанию, есть где-то новый мир —
 Счастливое жилище существа,
 Носящего названье человека.
 С недавних пор он создан и подобен
 Во многом нам, но меней совершенен,
 Хотя превыше всех Его созданий
 Он Господом излюблен. Такова
 Была Творца объявленная воля,
 Скрепленная потрясшей Небо клятвой.
 Направим-же все помыслы туда!
 Исследуем живущих там созданий:
 Их слабости и силу. Надо знать,
 Что действует — насилие иль хитрость —
 На них верней? Путь к Небу загражден,
 И там судеб Вершитель восседает,
 Уверенный в могуществе Своем.
 Но этот мир от Неба удален
 И, может быть, охране предоставлен
 Он тех людей, что обитают в нем.
 Чего-нибудь достигнуть там возможно:
 Испепелить его иль завладеть
 Всецело им и жителей его
 Изгнать совсем, как изгнаны мы были,
 Иль их привлечь на сторону свою,
 Дабы Творец создание Свое
 Своею-же рукою уничтожил
 В раскаянье. Незаурядной будет
 Такая месть. Мы сами возликуем,
 Когда и Он в смущении увидит,
 Как созданные им с любовью чада
 Низвергнутся вослед за нами в бездну,
 Где будут клясть рождение свое
 И бренное недолгое блаженство.
 Подумайте, что лучше нам: решиться
 На смелую попытку иль во мраке,
 В страданиях, томиться бесконечно,
 О призрачном мечтая государстве?

 Такой совет был подан Вельзевулом —
 Заимствован у Сатаны отчасти,
 Которому явилась эта мысль.
 Кто-ж, как не он — виновник всяких зол,
 Придумать мог такое злодеянье
 И загубить, в насмешку над Творцом,
 Вес род людской преступно в самом корне,
 Смешав и Ад, и Землю воедино?
 Отважный план всех Духов восхитил,
 И радостью у них блеснули очи.
 Поддержанный единодушно ими
 Так продолжал коварный Вельзевул:
 — Бессмертные, вы мудро рассудили,
 И вашего величия достойно
 Решение великое. Оно
 Поднииет нас из бездны преисподней,
 На зло судьбе, приблизив нас к пределам,
 Откуда мы, при помощи оружья
 Союзного, достигнем вновь Небес
 Иль, может быть, убежище найдем
 В иной для нас благоприятной сфере,
 Куда опять проникнет чудный свет,
 И эту тьму разгонит луч востока,
 А воздухом прозрачно-ароматным
 Залечатся мучительные язвы,
 Которые огнем нанесены.
 Но первого кого-же мы пошлем
 На поиски таинственного ммра?
 Кто этого окажется достойным?
 Блуждающей стопою кто измерит
 Глубокий мрак неизмеримых бездн
 И путь себе сквозь эту тьму проложит
 Он к острову счастливому? Чьи крылья
 Достаточно для этого сильны,
 И ангельскую стражу кто минует?
 Великая нужна здесь осторожность,
 А потому и выбор будет строг:
 Ведь, этому посланцу мы вверяем
 Самих себя с последнею надеждой.

 Окончил он и, сев, с пытливым взором
 Согласия он ждал иль возраженья,
 Но, мысленно опасность обсуждая,
 Молчали все в раздумии глубоком
 И на лице читали друг у друга
 Свой собственный невыразимый ужас.
 Меж избранных героев, враждовавших
 С самим Творцом, не вызвался никто,
 Никто из них не изъявил согласья
 Пуститься в путь опасный одиноко,
 Покуда сам, над всеми возвышаясь
 Сознанием великим превосходства,
 Не произнес спокойно Сатана:
 — Сыны Небес, Властители эфира,
 Не знающие страха! Мы теперь
 Повергнуты в смущенье не напрасно.
 Тяжелый путь ведет из Ада к свету,
 Тюрьма прочна, и девятью кругами
 Из пламени мы здесь обведены.
 Затворены врата из адаманта, `
 Но, если-бы их кто и миновал —
 Его сейчас объемлет Хаос Ночи
 И дерзкого поглотит пасть ее,
 Грозя ему уничтоженьем полным.
 А если той неведомой страны
 Достигнет он — там ждет его опасность
 И слабая надежда на спасенье.
 Но своего престола, о, князья,
 И царского величия и сана
 Блестящего, соединенных с властью,
 Я былъ-бы не достоин, отступив
 Пред тем, что вы сейчас постановили
 Для общего величия и блага!
 Приняв престол, могу-ль я избегать
 Опасностей: с моим высоким саном,
 Как почести, не связаны-ль оне?
 Чем выше Царь, тем больше выпадает
 Тех и других всегда ему на долю.
 Вы, несмотря на страшное паденье,
 Грозой Небес, могучими бойцами
 Остались вы! Живите здесь покуда,
 И жизнь в Аду, когда возможно это,
 Страданий гнет — старайтесь облегчить
 И за Врагом недремлющим блюдите,
 А я один перелечу чрез бездну,
 Ища для всех спасения: никто
 Не разделит со мною предприятья.

 И с этими словами встал Монарх,
 Предупредив разумно возраженья.
 Боялся он, чтоб и вожди другие
 Не вызвались, соперничая с ним,
 На то, чего страшились так недавно,
 И дешево приобрели ту славу,
 Которую ценою дорогою
 Он покупал. Но голос их Царя
 Пугает их не менее, чем подвиг.
 И вместе с ним все поднялися разом,
 Производя подобный грому шум.
 Склоняясь раболепно, прославляли
 Они его, как равного Творцу,
 Ценя его геройскую решимость —
 Пожертвовать собою ради всех.

 Так, пользуясь сном северного ветра,
 Сбираются с вершин гористых тучи,
 Закрыв собой смеющееся небо.
 Угрюмая стихия устилает
 Ковром снегов стемневшие луга
 И ливнями их орошает щедро.
 Но радостное солнце улыбнется
 С закатом дня прощальными лучами —
 И вновь поля мгновенно оживут,
 И защебечут пташки, и стада
 Блеянием веселым огласят
 Цветущие пригорки и долины.

 Стыд людям, стыд! Согласие царит
 У демонов; лишь смертные одни
 Живут всегда в раздоре меж собою,
 На заповедь Господню не взирая,
 Сражаются, враждуют, ненавидят,
 Забыв о том, что адскими врагами
 Окружены они и днем, и ночью.

 Итак, совет окончился Стигийский.
 Расходятся князья в порядке стройном
 И посреди — их мощный Властелин,
 Единственный противник грозный Неба,
 Единственный над преисподней Царь.
 И, пышностью своею подражая
 Всевышнему, он сонмом окружен
 Сверкающих, как пламя, серафимов,
 С блестящими знаменами и страшным
 Оружием… Повелевает он
 При звуке труб решенье возвестить.
 Немедленно четыре серафима
 Во все четыре стороны летят.
 И, с помошью звенящего металла,
 Разносится по всем ущельям адским
 Ликующая радостная весть,
 И ей в ответ гремят восторга клики.

 Надеждою надменною, но ложной
 Ободрены, расходятся все духи
 По разным сторонам, ища забвенья
 И отдыха от беспокойных дум.
 Как некогда на играх Олимпийских
 Иль на полях Пифийских состязались —
 Бессмертные и в беге, и в полете
 Стараются друг друга превзойти.
 Где — огненных коней они смиряют,
 Где — словно вихрь, несутся в колесницах,
 Иль строятся в блестящие дружины!
 Так иногда являются в тумане
 Видения, вещающие людям
 О близости кровопролитных войн,
 И кажется, как будто в облаках
 Два полчища враждебных выступают
 Вот, первые ряды бойцов воздушных
 Летят вперед с копьем на перевес,
 А им вослед схватились легионы,
 Смешалися, — и весь небесный свод
 Огнем объят от края и до края.

 Одни из них со злобою Тифонов
 По воздуху несутся ураганом,
 Круша утес, сворачивая горы
 В безумии и потрясая Ад.
 Так, одержав в Эхалии победу,
 Но действие отравы ощутив,
 Которою была его одежда
 Пропитана — безумствовал Алкид:
 И сосны фессалийские с корнями
 Он вырывал, и с Этны прямо в море
 Эвбейское Лихаса сбросил он.

 Из Духов те, что нравом были кротче,
 Пристанище нашли в долине тихой
 И ангельскими пели голосами
 Под звуки арф о подвигах геройских
 И горестном исходе их борьбы,
 Повергшем их в неволю. Эти песни
 Пристрастные звучали, тем не меней,
 Гармонией волшебной, и, стихая,
 Восторженно внимал им целый Ад.

 Иные-же беседу меж собою,
 Сладчайшую, чем музыка, вели
 (Мелодия пленяет только чувства,
 Не более, а красноречье — душу).
 О Промысле беседовали Духи,
 Предвиденье и о свободе воли,
 И о судьбе во-веки непреложной,
 В уме своем отыскивая тщетно
 Решение задач непостижимых.
 И в мудрости суетно-философской
 Все обсудить пыталися они:
 Добро и зло, блаженство и погибель,
 Бесчувствие и страсти, стыд и славу,
 Но чарами речей заговорили
 Они на миг страдания свои,
 И их сердца, к надежде пробудясь
 Несбыточной, терпением упорным,
 Как панцырем тройным, вооружились.

 Еще одни, составивши отряды,
 Искать себе покойного приюта
 Во все четыре стороны летят
 Вдоль адских рек, а этих рек четыре,
 И в огненное озеро несут
 Они свои бушующие волны.
 Река вражды и ненависти — Стикс,
 Река тоски - печальный Ахерон,
 Раскаянья и жалобы — Коцит
 И ярости — Флегонт неукротимый.

 Вдали от них, безмолвна и тиха,
 Виднелася, как водный лабиринт,
 Спокойная река забвенья — Лета.
 И каждый, кто испил ее воды,
 Былое все мгновенно забывает:
 И счастие, и горе, и себя.
 За Летою пространство ледяное
 Виднелося, где град лежит не тая
 И кажется развалинами зданья.
 Там вечные свирепствуют метели,
 И все кругом покрыто льдом и снегом.
 Здесь холод жгуч: пронизывая дрожью,
 Он жжет огнем и вместе — леденит.

 И Фурии с когтями злобных Гарпий
 Туда порой приносят осужденных
 И с огненного ложа их бросают
 На груды льдин, оттуда — снова в пламя.
 Взад и вперед переплывая Лету,
 В желаниях изнемогают люди
 Достать себе хоть каплю дивной влаги,
 Которая забвение дает.
 Она близка, но сторожит ее
 Зловещая Медуза, и вода
 От смертных уст мгновенно убегает,
 Как некогда — от бледных уст Тантала.

 Дрожащие и бледные, постигнув
 Все ужасы своей плачевной доли,
 Блуждают там растерянные Духи
 Среди долин и многих стран пустынных
 По огненным и ледяным горам,
 Меж пропастей, обрывов и болот,
 Где смерть царит, в зловещем царстве царств,
 Которое проклятьем создал Бог,
 Где мертвое живет, и умирает
 Живое все, и где сама природа
 Извращена, чудовищ безобразных —
 Горгон, Химер одних на свет рождает.

 Меж тем, Творца и человека враг,
 Воспламенен желанием надменным,
 Летит к вратам поспешно Сатана,
 Крылом своим то бездну задевая,
 То огненного свода им касаясь.
 Так издали висящими в пространстве
 Нам кажутся порою корабли,
 Когда несет их ветер от границы
 Бенгалии и острова Терната,
 Откуда к нам привозят благовонья, —
 Таким полет казался Сатаны.

 Вот, наконец, видны пределы Ада
 И триждытрехзатворные врата
 Из меди, адаманта и железа.
 Ограждены огнем, но, не сгорая,
 Казались недоступными они.
 По сторонам два призрака виднелись
 Чудовищных. Один от головы
 До пояса прекрасною женою
 По виду был, но тело остальное,
 Как у змеи — со смертоносным жалом,
 Чешуйчатыми кольцами кончалось.
 На поясе ее держалась свора
 Всех адских псов с церберовою пастью,
 Которые не уставали лаять,
 И, если их пугало что-нибудь —
 В утробу к ней опять они вползали,
 Невидимо там продолжая лаять
 И громко выть. Не так ужасна Сцилла,
 Терзавшая когда-то мореходов
 У берегов Тринакрии, иль ведьма,
 Которая, почуяв кровь младенца,
 В Лапландию к другим несется ведьмам
 На пляску их, когда усталый месяц
 Во тьме ночной от заклинаний гаснет.

 Другое существо — когда возможно
 Так называть безформенное нечто,
 Лишенное и членов, и суставов
 И образа — на призрак походило.
 Зловещее, как Ночь и темный Ад,
 И злобное, как десять грозных Фурий,
 Оно копьем ужасным потрясало,
 И головы подобие венчалось
 Подобием короны у него.

 К чудовищу был близок Сатана, —
 Тогда оно с неменьшей быстротой
 К противнику навстречу устремилось,
 И дрогнул Ад под тяжкою стопой.
 Но Сатана на страшное виденье
 Без ужаса взирает, с изумленьем.
 Лишь Господа и Сына исключая,
 Он ничего в созданье не страшился;
 Презрительно своим окинув взором
 Чудовище, он первый молвил так:
 — Откуда ты и кто, проклятый призрак,
 Дерзающий с уродливым и страшным
 Твоим челом дорогу заграждать
 Мне к тем вратам? Так знай-же, у тебя
 Просить на то не стану дозволенья
 И сам пройду. Не медля удались
 Иль за свое поплатишься безумье,
 На опыте узнав, исчадье Ада,
 Что значит бой с небесным светлым Духом!

 Но, злобою пылая, отвечало
 Чудовище: — Изменник, падший ангел,
 Так это ты нарушил первый веру
 И дивный мир, царивший в Небесах,
 И треть сынов небесных против Бога
 К восстанию преступному увлек,
 За что и ты, и все они с тобою
 Осуждены, отвергнутые Богом,
 В страданиях томиться без конца?
 Ты — достоянье Ада, причисляешь
 Себя к небесным ангелам, дерзая
 Произносить надменные слова
 Там, гд один царю я полновластно?
 Да, здесь я — царь, твой царь и повелитель!
 Назад, беглец! Вернись на место кары
 И трепещи: бичом из скорпионов
 Могу сейчас ускорить твой полет
 Иль нанести тебе удар копьем.
 Боль причинив и ужас небывалый.

 Так говорил ужасный этот призрак
 И в десять раз страшней и безобразней
 При тех словах он сделался. Без страха,
 Но гневом распаленный, Сатана
 Стоял пред ним. Так грозная комета,
 Затмив собой созвездье Змиеносца,
 С волос своих на землю отряхает
 Заразу и войну. Враги друг другу
 Один удар смертельный нанести
 Готовятся. Встречаются их взоры,
 Похожие на тучи грозовые,
 Когда оне над Каспием висят,
 Покуда вихрь сигналом не послужит
 К зловещему их столкновенью в небе.
 Так мощные противники стояли,
 И силы их казалися равны:
 Соперники такие лишь однажды
 Встречаются. Готовилося нечто
 Ужасное, и содрогнулся-б Ад,
 Но адская жена — полузмея,
 Хранившая ключи от врат его,
 Вдруг кинулась меж ними с диким воплем.

 — На твоего единственного сына
 Зачем, отец, ты руку поднимаешь?
 И ты, о, сын, каким безумным гневом
 Ты одержим, копье поднять решаясь
 На своего родителя? Кого-же
 Ты слушаешь? Того, Кто восседает
 На небесах, глумяся над рабом,
 Явившимся орудием послушным
 Той ярости, губительной для вас,
 Которую зовет Он правосудьем.

 Такая речь чудовище смирила
 И женщине так молвил Сатана:
 — Так странно все: и возглас твой, и речи,
 Что и моя рука остановилась,
 Хотя она не терпит замедленья,
 Иначе я на деле б доказал,
 На что она способна. Но сначала,
 О, двойственного вида существо,
 Хочу узнать, зачем при первой встрече
 Меня отцом своим ты называешь,
 А призрак тот — рожденным мною сыном?
 Я никогда не знал тебя, не видел
 Я ничего гнуснее вас двоих.

 И адская привратница сказала:
 — Ужель меня ты позабыть успел,
 И я кажусь уродливою ныне
 В глазах твоих? А как была прекрасна
 Я в Небесах! Когда злоумышлял
 Ты на Творца в собранье серафимов,
 Союзников твоих, внезапно был
 Ты поражен мучительною болью.
 Глаза твои померкли и сознанья
 Лишился ты, но пламенем горело
 Чело твое, и с левой стороны
 Раскрылося оно. Во всеоружье,
 Подобная богине, на тебя
 Похожая, сияя красотою,
 Явилась я из головы твоей.
 Все воинство Небесное смутилось,
 И в ужасе сначала отвернулись
 Все от меня, назвав меня грехом.
 Но чарами прельстила я своими
 И тех, что мне всего враждебней были.
 Во мне свое подобье созерцая,
 Ты сам ко мне любовью воспылал,
 И втайне мы делили наслажденье.
 Я зачала, и бремя становилось
 Все тяжелей в утробе у меня.
 Меж тем, война на Небе возгорелась
 И победил (могло-ль иначе быть?)
 Всесильный Враг. Низвержена со всеми
 Была и я. Тогда-же был вручен
 Мне этот ключ, причем повелевалось
 Держать врата все время на затворе,
 Дабы никто, покуда не открою,
 Не мог пройти. Задумчиво сидела
 Я здесь одна, пока в моей угробе,
 Расширенной теперь неимоверно,
 Где плод любви твоей носила я,
 Движений я не ощутила странных,
 Чудовищных мучений родовых, —
 И гнусный плод, зачатие твое,
 Не вырвался из чрева моего
 С неслыханною силой! От страданий
 И ужаса переродилась сразу
 Вся нижняя часть тела у меня,
 Меж тем как он, рожденный мною враг,
 Копьем своим зловещим потрясал,
 Губящим все, к чему ни прикоснется.
 Бежала я, воскликнув громко: Смерть!
 И дрогнул Ад, услышав это имя.
 И пронеслось по всем ущельям: Смерть!
 Бежала я, и он — вослед за мною,
 Воспламенен безумным сладострастьем.
 И, наконец, настигнув мать свою,
 Он сжал меня в объятиях преступных, —
 И гнусного насилия плодом
 Явилася чудовищ этих свора,
 Которые, не умолкая, лают
 Вокруг меня. Я зачинаю их
 И их на свет рождаю ежечасно,
 И нет конца мучениям моим!
 Когда хотят, они в мою утробу
 Вползают вновь и внутренности гложут,
 Служащия им пищей, а потом
 Вновь из нее обратно выползают,
 Внушая мне непобедимый ужас.
 Спокойствия и мира я не знаю,
 И злая Смерть, всегда передо мною
 Сидящая, мой сын и лютый враг,
 Иной себе не находя добычи,
 Еще сильней чудовищ разжигает.
 Он вскоре-бы пожрал и мать свою,
 Когда-б не знал, что с гибелью моею
 Погибнет сам. Велением судьбы
 Я для него отравой горькой стану.
 Но я тебя, отец, предупреждаю:
 С оружием небесного закала —
 Ты все-же стрел страшися смертоносных;
 Неуязвим пред ними лишь Всевышний.

 Окончила она, и хитрый Враг
 Ей с нежностью ответил: — Дочь моя,
 Когда меня родителем своим
 Ты признаешь и сына представляешь
 Прекрасного — залог тех наслаждений,
 Которые вкушали мы с тобой,
 Тех радостей, которые с печалью
 Глубокою я вспоминаю, — знай,
 Я не врагом пришел сюда: являюсь
 Я для того, чтоб вас освободить,
 А с вами — всех со мною павших Духов,
 Которые сражались за права
 Законные. Уполномочен ими,
 Я жертвую собою для других;
 Один ищу в бездонной глубине
 И пустоте пространства беспредельной
 Я новый мир, блаженное жилище,
 Преддверие Небес, где обитают
 Те существа, что созданы Творцом,
 И, может быть, займут жилище наше
 На Небесах. Покуда поместил
 Он их вдали, боясь раздоров новых
 Но правдой-ли окажется все это,
 Иль тайна здесь скрывается иная —
 Узнаю я. Не медля, возвратясь,
 Тебя и Смерть переселю отсюда
 Я в чудный край, где на крылах незримо
 Вы будете в эфире чистом реять,
 Наполненном цветов благоуханьем
 И где себе найдете много пищи:
 Там будет все добычею для вас.

 Он замолчал. Возликовали оба,
 И Смерть лицо искривила в улыбку
 От радости, что пищею обильной
 Ей голод свой удастся утолить.
 И мать ее так молвила отцу:
 — От бездны ключ по праву я храню,
 Так повелел когда-то Всемогущий
 И грозные врата из адаманта
 Он воспретил во-веки открывать.
 Их Смерть копьем победным охраняет,
 И смертных власть бессильна перед ней.
 Но разве я должна повиноваться
 Велениям Того, Кто, ненавидя,
 Поверг меня в неизмеримый Тартар;
 Где должность ненавистную нести я
 Обязана, томяс в мученьях лютых!
 Ты — мой отец, создатель мой! Кому-же,
 Как не тебе, могу повиноваться?
 Ты в новый мир, где счастие и свет,
 Перенесешь меня к блаженной жизни
 И радости богов, где одесную
 Я от тебя воссяду, как должно
 Возлюбленной и дочери твоей, —
 И, в неге сладострастной утопая,
 Где царствовать я буду без конца.

 Тут с пояса зловещий адский ключ
 Она сняла — орудье наших бедствий,
 И, за собой змеиный хвост влача,
 Приблизилась и подняла засов,
 Что без нея не сдвинуло-бы с места
 Все сонмище Стигийское. В замке
 Немедленно пружины повернулись;
 Затворы из железа и гранита
 Упали в миг, и адские врата,
 Загрохотав на петлях, распахнулись.
 Как-будто гром потряс собой Эреб.

 Она могла открыть их, но опять
 Их затворить была она не в силах,
 И адские врата стояли настеж.
 Дружина вся в порядке боевом
 С обозами и конницей прошла-бы
 Свободно в них; из их широкой пасти
 Клубился дым и рдеющее пламя.

 Внезапно тут открылись Сатане
 И призракам обоим тайны бездн,
 Тот океан безмолвия и мрака,
 Глубокий, беспредельный, необъятный,
 Где все — размер и время, и пространство
 Теряются, где — прадеды природы —
 Ночь древняя и Хаос воцарились
 И держатся лишь силой беспорядка.
 Здесь с холодом воюет жгучий жар,
 И первенство оспаривает влажность
 У сухости, и атомы — зачатки
 Материи, все выдвигают в бой.
 И тот на миг одерживает верх,
 К чьей стороне их более пристало;
 Судья-же всех раздоров этих — Хаос,
 Решеньями своими поселяет
 Еще сильней меж ними беспорядок,
 Благодаря которому царит
 С ним наряду судья верховный — Случай.

 У бездны той, утробы всей природы,
 А, может быть, и будущей могилы,
 Где суши нет, и воздуха, и моря,
 А лишь одно брожение зачатков,
 Которые-бы враждовали вечно,
 Когда-бы их к созданию миров
 Зиждитель Всемогущий не назначил, —
 У бездны той задумчиво стоял
 Перед своим полетом Сатана,
 И дикие грохочущие звуки,
 Вещавшие, казалось, разрушенье,
 Неслись к нему. Когда сравнить возможно
 Великое с ничтожным, то не так
 Свирепствует Беллона, разрушая
 Орудьями своими укрепленья,
 И менее ужасен был-бы шум,
 Когда-бы свод обрушился небесный
 И сдвинули с ее устоев землю
 Мятежные стихии. Наконец,
 Подобные громадным парусам,
 Сверкающие крылья распустив,
 Могучий Враг от почвы отделился.
 Как-бы несом на облачном престоле,
 Он пролетел громадное пространство,
 Но тучи вдруг рассыпались под ним
 И в пустоте повис он. На крылах
 Напрасно он пытается подняться:
 На десять тысяч стадий в глубину
 Он падает и падал-бы доселе,
 Когда-бы взрыв пылающей селитры
 Из огненной летевшей мимо тучи
 На столько-же его не поднял кверху.
 Но вихрь угас в болотистой трясине.
 При помощи своих широких крыл
 И крепких ног, на топкой этой почве
 Старается удерживаться он,
 Пуская в ход и парус, и весло.
 Преследуя чрез горы и болота
 Похитивших богатство Аримаспов,
 Так им вослед летит крылатый Гриф.
 И Сатана по топям и стремнинам,
 Среди стихий разреженных и плотных,
 Преследует намеченный им путь.
 Он крыльями, ногами, головою,
 Всем существом вперед стремится смело,
 Плывет, ползет, ныряет и летит.

 Вдруг дикие он слышит голоса
 И смутный гул, несущийся из мрака,
 И он туда летит неустрашимо,
 Дабы узнать у Духа этих бездн
 Кратчайший путь из тьмы к пределам света,
 И Хаоса престол его очам
 Является. Над пропастью раскинутъ
 Шатер его, с ним рядом восседает
 Царица Ночь в своей одежде темной,
 Древнейшая из всех созданий Бога.
 По близости видны Гадес и Оркус,
 Демогоргон, чье имя так ужасно,
 А далее — и все тысячеустны:
 Молва и Случай, Распря и Мятежъ.

 Им Сатана отважно молвит: — Духи!
 Владыки бездн глубоких — Ночь и Хаос!
 Я не стремлюсь, проникнув ваши тайны,
 Нарушить их; не соглядатай я.
 Случайно я забрел сюда в пустыню
 Затем, что путь мой к свету через ваши
 Обширные владения лежит.
 Один во тьме туда ищу дорогу,
 Где царство тьмы граничит с Небесами;
 Оттуда есть неподалеку край,
 Отторгнутый у вас Владыкой Неба.
 К нему, прошу, мне укажите путь.
 Не малою за то награда будет:
 Врага узнав, я первобытный мрак
 Там водворю и знамя древней Ночи.
 Плоды побед я предоставлю вам
 И для себя оставлю только мщенье.

 И Сатане, в лице переменясь,
 И голосом нетвердым и дрожащим
 Сказал Анарх маститый: — Чужестранец,
 Мне ведом ты — над Ангелами вожд,
 С Царем Небес недавно воевавший,
 Хотя в борьбе и побежденный Им.
 Все видел я и слышал. Сонмы Духов
 Низвергнуться бесшумно не могли
 В пучину тьмы, объятую испугом
 При виде их паденья. Безграничны
 Смятение и разрушенье были.
 Разверзлися небесные врата,
 И многие милльоны легионов
 Вас кинулись преследовать. Владений,
 Которые с трудом я охраняю,
 Граница здесь. Опасность им грозит
 От ваших войн. Сначала занял место
 Громадное темница ваша — Ад;
 Недавно-же, с той стороны Небес,
 Где страшное паденье совершилось,
 На золотых цепях над государством
 Моим повис и новый мир — Земля.
 И если ты к нему направил путь —
 Он недалек, опасностей-же много.
 Иди, спеши! Опустошенье, гибель,
 Смятение всегда желанны мне.

 Он замолчал, и, радуясь тому,
 Что цель его достигнута, понесся
 С удвоенною силой Сатана.
 И огненной подобно пирамиде
 Среди стихий враждебных пролагает
 Дорогу он. Нависшие утесы
 Не так в пути грозили Аргонавтам,
 И не с таким усильем пробирался
 Меж Сциллой и Харибдою Улисс.
 Но только что он миновал опасност
 И соблазнить успел он человека —
 Произошла не медля перемена.
 Со Смертью Грех, которым Небеса
 Дозволили последовать за ним,
 Широкую дорогу проложили,
 И прочный мост, чудовищной длины,
 Над бездною был ими переброшен
 От мрачного Эреба до орбиты
 Земного шара. Этою дорогой
 Взад и вперед свободно ходят Духи,
 Дабы карать и соблазнять людей.
 Лишь те из нас от них ограждены,
 Кого хранитъ особенная милость
 Всевышнего и ангелов Его.

 Но вот и он — священный проблеск Света!
 От стен небесных в недра темной Ночи
 Проникло вдруг мерцание зари.
 Здесь началось природы царство. Хаос
 Бежит пред ней, как побежденный враг,
 Лишившийся последних укреплений.
 Теперь лететь не трудно Сатане,
 И по волнам, смирившимся при слабом
 Мерцании, легко несется он
 Так бурею разбитый и лишенный
 Снастей корабль спешит укрыться в гавань.
 На широко развернутых крылах
 В простравстве он парит полувоздушном
 И горные уж видит Небеса.
 Так далеко раскинулося Небо,
 Что Сатана определить не может:
 Квадратное иль круглое оно.
 И видит он опаловые башни.
 Сапфирные зубцы высоких стен,
 Все чудеса своей былой отчизны!
 И новый мир он вскоре открывает.
 Повешенный на золотых цепях
 Он кажется ему звездою малой,
 Блистающей с луною наряду.
 И к той стране, исполнен жаждой мести,
 Проклятие с собою принося,
 Стремится Дух, проклятьем заклейменный.


          Книга третья

После обращения к «Священному Свету», автор 
указывает на Вседержителя, вовседающего на
своем троне в следящего за полетом Дьявола
к новому миру. Он обращает на него и внимание
Своего Сына, сидящего одесную, и пророчествует
победу Сатаны над человеком, которого он 
совратит от божеских предначертаний. Творец
мира слагает с себя вину грехопадения человека,
так как Он даровал ему волю и право на 
сопротивление Сатане. Впрочем, род человеческий
должен быть помилован, но не потому, что он 
пришел к своей погибели не по собственной вине,
а по соблазну Дьявола. Сын Божий прославляет 
великую милость Отца, но Господь все-таки 
предупреждает, что в наказание человек и его род
будет подвержен смерти за неповиновение Богу, и
он будет спасен только, если кто-нибудь 
собственной смертью захочет искупить его грехи.
Бог Сын предлагает себя в жертву за людей, на что
и получаетъ согласие Отца, который воплощает его
и повелевает ангельским силам воспеть Его славу 
превыше всех земных и небесных имен. Тем временем
Сатана опускается на отдаленнейшую окраину нашей
планеты и достигает «ворот Тщеславия». Описание
входящих и выходящих из этих ворот. Далее Сатана
доходит до Небесных ворот, описание лестницы и 
входа на Небеса. Полет к солнцу. Встреча с 
архангелом Уриилом, повелителем этой планеты. 
Приняв на себя вид младшего ангела, Сатана 
выведывает у Уриила направление пути к 
новосозданному миру. Уриил исполняет просьбу 
Сатаны, указывает ему путь, и Дьявол, совершив 
перелет, останавливается на обрыве горы Пифата.

 Привет Тебе, Сын Неба первородный,
 Священный Свет, — Творцу соприсносущен
 И вечен Ты! Осмелюсь ли Тебя
 Так называть? Ведь, Сам Всевышнмй — Свет
 И в неприступном свете обитает.
 Не лучше-ли эфира чистым током
 Назвать Тебя? Но где источник Твой?
 Ты раньше был, чем Небеса и Солнце,
 И, Божию глаголу повинуясь,
 Как ризою облек Ты мирозданье,
 Которое из бездны мрачных вод
 И пустоты безбрежной родилось.

 Во мраке был я долго заключен
 И, пропастей Стигийских избежав,
 К Тебе полет смелее направляю.
 Не лирою Орфея сладкогласной
 Я воспевал Ночь древнюю и Хаос;
 Божествеиною Музою наставлен,
 Спускался в глубь и поднимался вверх.
 Теперь-же я спасен и ощущаю
 Опять Твою живительную силу,
 О, дивный Свет! Но не вернешься ты
 Моим очам, и ни единый луч
 Иль слабое сияние зари
 Их вечный мрак собою не рассеетъ.
 И все-же я, к священным песнопеньям
 Воспламенен любовью, неустанно
 Переношусь в обитель светлых Муз.
 К вам я стремлюсь в безмолвии ночном,
 Прозрачные ручьи и тень дубравы,
 И солнцем озаренные холмы, —
 К тебе, Сион, потоками омытый!
 И тех мужей я часто вспоминаю,
 Которые мою делили участь,
 (О, еслиб-я сравнялся с ними в славе!) —
 Слепого Томириса, Мсонида
 И также вас, Тирезиас с Финеем.
 Так иногда, скрываясь меж листвой,
 Не зная сна, поет во мраке птица,
 И звонко песнь разносится кругом.
 Весна и лето, осень и зима
 Приходят к нам, сменяясь ежегодно,
 И лишь ко мне не возвратится день.
 Не видеть мне: восхода и заката
 И летних роз, и ландышей весенних
 Как тучею — я тьмою окружен,
 Отрезан я от близкого общенья
 Со смертными. Божественная книга
 Познания природы для меня
 Закрылася, ее страницы стерты.
 Тем ярче Ты сияй внутри меня,
 Небесный Свет! Проникни силы духа,
 Дай зрение душе моей, рассей
 До облачка туман духовных взоров,
 Дабы о том я мог поведать людям,
 Чего очам их смертным не видать.

 С небесного эфира Вседержитель,
 Воссевший там превыше всех высот,
 Всевидящим обозревает оком
 Великие творения Свои
 И вместе с тем — дела Своих созданий.
 Бесчисленны, как звезды, и блаженством
 Исполнены неизреченным, сонмы
 Небесных Сил Владыку окружают.
 Направо Сын сидит Единородный —
 Господней славы образ лучезарный.
 И, вот, Господь к земле склоняет взор
 И видит там Он первую чету,
 Которая среди садов Эдема
 Бесмертными плодами наслаждалась
 Любви своей во-веки нераздельной
 И радостей, которым нет конца.

 Далекий Ад и бездну обозрев,
 Врага Небес увидел Он над нею,
 Парящего вблизи небесных стен.
 Сложив свои измученные крылья,
 Готовился стопой нетерпеливой
 Уже ступить на почву Сатана,
 Которая землей казалась твердой,
 Но воздухом она иль океаном
 Окружена — не мог постигнуть Он.
 Тогда Господь, чье Око видит все —
 Грядущее, былое с настоящим —
 Глаголет так Единственному Сыну:
 — Ты видишь-ли, Единородный Сын,
 Противник наш какой пылает злобой?
 Ни адская темница, ни оковы,
 Ни бездна беспредельная — ничто
 Остановить его не в состоянье.
 И мщением он дышет беспощадннм,
 Которое обрушится опять
 На собственную голову его.
 Преграды все расторгший, в область света
 Стремится он, где ищет человека,
 Которого задумал погубить
 Он силою иль совратит обманом.
 И замысел удастся. Человек,
 Опутанный опасно-льстивой ложью,
 Преступит Мой единственный запрет.
 Он сам падет и в нем — его потомство.
 Себя винит неблагодарный должен.
 Безгрешным он и справедливым создан
 И в силах сам сопротивляться злу,
 Но может пасть, когда того захочет.
 Так созданы и сонмы Сил небесных:
 Они вольны и пасть, и устоять.
 Не будучи свободными вполне —
 Чем доказать любовь свою и верность
 Чем выразить могли бы Мне они?
 Не надо Мне слепого послушанья,
 Внушенного сознаньем рабским долга,
 Когда равно у разума и воли
 Нет выбора. Итак, винить не могут
 Они Творца, природу и судьбу,
 Ссылаяся на предопределенье.
 Не Мой закон привел их к мятежу,
 Но собственная воля. Добровольно,
 Без всякого вмешательства судьбы,
 Они падут. Я дал свободу им;
 Свободными должны они пребыть,
 Пока ярма неволи не наденут —
 Иль самую природу их и даже
 Дарующий свободу им закон,
 Который Я установил во-веки —
 Все это Мне пришлось-бы изменить.
 Одни из них, постыдно развратясь
 И обманув самих себя — погибли.
 Но человек загублен будет ими
 И потому — помилован. Для них же
 Спасенья нет. На Небе и Земле
 Я милостью Моей и правосудьем
 Превознесусь в неизреченной славе,
 По милостью великой — наипаче.

 Когда Господь изрек Свои слова —
 Амврозии благоуханьем чудным
 Наполнились мгновенно Небеса,
 И радостью наполнилися новой
 Безгрешные сердца блаженных Духов.
 Но славой несравненной озарен
 Был Божий Сын. В Нем образ отразился
 Отца Его, и Лик Его сиял
 Божественным и кротким состраданьем,
 Любовью беспредельной, милосердьем
 Не знлющим границы. Эти чувства
 Так Он излил в речах Своих к Отцу:
 — Отец Мой! Ты в верховном приговоре
 О милости вещаешь в заключенье.
 Помиловать Ты хочешь человека,
 За что Тебя и Небо, и Земля
 Превознесут великою хвалою,
 Благословив Твое Святое Имя.
 Не может он, не должен он погибнуть —
 Любимейший и младший из сынов
 Всевышнего, обманом совращенный
 И собственным безумьем обольщен.
 О, Мой Отец, Судья непогрешимый,
 Молю Тебя, остав такую мысль!
 Возможно-ли, чтоб Враг достигнул цели
 И, над Тобой победу одержав,
 В ничто Твою же благость обратил?
 Захочешь-ли чтоб он исполнил мщенье,
 Хотя его за это ждет возмездье,
 И с гордостью вернулся в темный Ад,
 Ведя туда с собою род людской?
 Ужель Свое созданье уничтожишь
 И Божие величие и благость
 Подвергнешь Ты сомненьям нечестивим?

 И так Творец Всесильный отвечал:
 — Мой Сын, в Тебе — души Моей отрада,
 Премудрость вся и творческая сила.
 Ты мысль Мою, Мои предначертанья
 Постиг вполне. Не собственною силой —
 Единственно Моим лишь милосердьем
 Еще спастись возможно человеку,
 Когда того он пожелает сам.
 Упадшие восстановлю я силы,
 Которые загубит тяжкий грех,
 Орудием страстей преступных сделав.
 Я поддержу его в борьбе с врагом;
 Пусть видит он, что только Мне обязан,
 Мне Одному — спасением своим.
 Среди людей — избранников отмечу
 Я милостью особою Моей,
 И прочие Мой голос будут слышать,
 Их от греха зовуший к покаянью.
 Я просветлю их чувства и смягчу
 Их каменное сердце для молитвы,
 Покорности не вызнанных насильем,
 Но искренних. К мольбам их Я не буду
 Ни глух, ни слеп, и в них вселю судью,
 Посредника меж Мной и ими — Совесть.
 И, совестью своею просветлен,
 Кто к высшему стремиться будет свету —
 Спасенья тот достигнет своего.
 Но те во-век пощады не найдут,
 Кто истощит Мое долготерпенье.
 Кто сердцем черств — сильнее очерствеет
 И у кого глаза ослеплены —
 ..........................
 ..........................
 ..........................
 ..........................

 Перевод Ольги Чуминой






Сборник Поэм