Эдгар Аллан По - Ворон



Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
       Над старинными томами я склонялся в полусне,
 Грезам странным отдавался, — вдруг неясный звук раздался,
       Будто кто-то постучался — постучался в дверь ко мне.
 «Это, верно, — прошептал я, — гость в полночной тишине,
                   Гость стучится в дверь ко мне».

 Ясно помню… Ожиданье… Поздней осени рыданья…
       И в камине очертанья тускло тлеющих углей…
 О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа
       На страданье без привета, на вопрос о ней, о ней —
 О Леноре, что блистала ярче всех земных огней, —
                   О светиле прежних дней.

 И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,
       Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.
 Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:
       «Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,
 Поздний гость приюта просит в полуночной тишине —
                   Гость стучится в дверь ко мне».

 Подавив свои сомненья, победивши опасенья,
       Я сказал: «Не осудите замедленья моего!
 Этой полночью ненастной я вздремнул, — и стук неясный
       Слишком тих был, стук неясный, — и не слышал я его,
 Я не слышал…» Тут раскрыл я дверь жилища моего:
                   Тьма — и больше ничего.

 Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,
       Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;
 Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,
       Лишь — «Ленора!» — прозвучало имя солнца моего, —
 Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, —
                   Эхо – больше ничего.

 Вновь я в комнату вернулся — обернулся — содрогнулся, —
       Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.
 «Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,
       Там, за ставнями, забилось у окошка моего,
 Это — ветер, — усмирю я трепет сердца моего, —
                   Ветер – больше ничего».

 Я толкнул окно с решеткой, — тотчас важною походкой
       Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,
 Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво
       И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей
 Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,
                   Он взлетел — и сел над ней.

 От печали я очнулся и невольно усмехнулся,
       Видя важность этой птицы, жившей долгие года.
 «Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно, —
       Я промолвил, — но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда,
 Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда?»
                   Молвил Ворон: «Никогда».

 Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало.
       Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.
 Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,
       Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь, когда —
 Сел над дверью говорящий без запинки, без труда
                   Ворон с кличкой: «Никогда».

 И взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,
       Точно всю он душу вылил в этом слове «Никогда»,
 И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он, —
       Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,
 Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда».
                   Ворон молвил: «Никогда».

 Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной.
       «Верно, был он, — я подумал, — у того, чья жизнь — Беда,
 У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье
       Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда
 В песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда,
                   Вновь не вспыхнет никогда».

 Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,
       Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,
 И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной
       Отдался душой мятежной: «Это — Ворон, Ворон, да.
 Но о чем твердит зловещий этим черным «Никогда»,
                   Страшным криком: «Никогда»».

 Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,
       Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,
 И с печалью запоздалой головой своей усталой
       Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:
 Я — один, на бархат алый — та, кого любил всегда,
                   Не прильнет уж никогда.

 Но постой: вокруг темнеет, и как будто кто-то веет, —
       То с кадильницей небесной серафим пришел сюда?
 В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье,
       Это Бог послал забвенье о Леноре навсегда, —
 Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»
                   Каркнул Ворон: «Никогда».

 И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты — иль дух ужасный,
       Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, —
 Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,
       В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!
 О, скажи, найду ль забвенье, — я молю, скажи, когда?»
                   Каркнул Ворон: «Никогда».

 «Ты пророк, — вскричал я, — вещий! Птица ты — иль дух зловещий,
       Этим небом, что над нами, — богом, скрытым навсегда, —
 Заклинаю, умоляя, мне сказать — в пределах Рая
       Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,
 Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»
                   Каркнул Ворон: «Никогда».

 И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда, птица злая!
       Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда,
 Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
       Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда!
 Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!»
                   Каркнул Ворон: «Никогда».

 И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,
       С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
 Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
       Свет струится, тень ложится, — на полу дрожит всегда.
 И душа моя из тени, что волнуется всегда.
                   Не восстанет — никогда!

 Перевод К. Д. Бальмонта




Сборник Поэм