Эдгар Аллан По - Тамерлан



Заката сладкая услада!
 Отец! я не могу признать,
 Чтоб власть земная — разрешать
 Могла от правой казни ада.
 Куда пойду за гордость я,
 Что спорить нам: слова пустые!
 Но, что надежда для тебя
 То мне - желаний агония!
 Надежды? Да, я знаю их,
 Но их огонь — огня прекрасней,
 Святей, чем все о рае басни...
 Ты непоймешь надежд моих!

 Узнай, как жажда славных дел
 Доводит до позора. С детства
 (О, горе! Страшное наследство!)
 Я славу получил в удел.
 Пусть пышно ею был украшен
 Венец на голове моей,
 Но было столько муки в ней,
 Что ад мне более не страшен.
 Но сердце плачет о весне,
 Когда цветы сияли мне;
 И юности рог отдаленный
 В моей душе, невозвратим,
 Поет, как чара: над твоим
 Небытием — звон похоронный!

 Я не таким был прежде. Та
 Корона, что виски мне сжала,
 Мной с бою, в знак побед, взята.
 Одно и то же право дало
 Рим — Цезарю, а мне — венец:
 Сознанья мощного награда,
 Что с целым миром спорить радо
 И торжествует наконец!

 На горных кручах я возрос.
 Там, по ночам, туман Таглея
 Кропил ребенка влагой рос;
 Там взрывы ветра, гулы гроз,
 В крылатых схватках бурно рея,
 Гнездились в детский шелк волос.

 Те росы помню я! Не спал
 Я, грезя под напев ненастья,
 Вкушая адское причастье;
 А молний свет был в полночь ал;
 И тучи рвал, и их знамёна,
 Как символ власти вековой,
 Теснились в высоте; но вой
 Военных труб, но буря стона
 Кричали в переменной мгле
 О буйных битвах на земле.
 И я, ребенок, — о, безумный! —
 Пьянея под стогласный бред,
 Свой бранный клич, свой клич побед,
 Вливал свой голос в хаос шумный.

 Когда мне вихри выли в слух
 И били в грудь дождем суровым,
 Я был безумен, слеп и глух;
 И мне казалось: лавром новым
 Меня венчать пришел народ.
 В громах лавины, в реве вод
 Я слышал, — рушатся державы,
 Теснятся пред царем рабы;
 Я слышал — пленников мольбы,
 Льстецов у трона хор лукавый.

 Лишь с той поры жестокой страстью
 Я болен стал, — упиться властью,
 А люди думали, она,
 Та страсть, тирану врождена.
 Но некто был, кто, не обманут
 Мной, знал тогда, когда я был
 Так юн, так полон страстных сил
 (Ведь с юностью и страсти вянут),
 Что сердце, твердое как медь,
 Способно таять и слабеть.

 Нет речи у меня, — такой,
 Чтоб выразить всю прелесть милой;
 С ее волшебной красотой
 Слова померятся ли силой?
 Ее черты в моих мечтах -
 Что тень на зыблемых листах!
 Так замереть над книгой знанья
 Запретного мне раз пришлось;
 Глаз жадно пил строк очертанья...
 Но буквы, — смысл их, — все слилось
 В фантазиях... — без содержанья.

 Она была любви достойна;
 Моя любовь была светла;
 К ней зависть — ангелов могла
 Ожечь в их ясности спокойной.
 Ее душа была — что храм,
 Мои надежды — фимиам
 Невинный и по-детски чистый,
 Как и сама она... К чему
 Я, бросив этот свет лучистый,
 К иным огням пошел во тьму!

 В любовь мы верили, вдвоем
 Бродя в лесах и по пустыням;
 Ей грудь моя была щитом;
 Когда же солнце в небе синем
 Смеялось нам, я - небеса
 Встречал, глядя в ее глаза.
 Любовь нас учит верить в чувство.
 Как часто, вольно, без искусства,
 При смехе солнца, весь в мечтах,
 Смеясь девической причуде,
 Я вдруг склонялся к нежной груди
 И душу изливал в слезах.
 И были речи бесполезны;
 Не упрекая, не кляня,
 Она сводила на меня
 Свой взгляд прощающий и звездный.

 Но в сердце, больше чем достойном
 Любви, страстей рождался спор,
 Чуть Слава, кличем беспокойным,
 Звала меня с уступов гор.
 Я жил любовью. Все, что в мире
 Есть, — на земле, — в волнах морей, —
 И в воздухе, — в безгранной шири, —
 Все радости, — припев скорбей
 (Что тоже радость), — идеальность, —
 И суета ночной мечты, —
 И, суета сует, реальность
 (Свет, в коем больше темноты), —
 Все исчезало в легком дыме,
 Чтоб стать, мечтой озарено,
 Лишь лик ее, — и имя! — имя! —
 Две разных вещи, — но одно!

 Я был честолюбив. Ты знал ли,
 Старик, такую страсть? О, нет!
 Мужик, потом не воздвигал ли
 Я трон полмира? Мне весь свет
 Дивился, — я роптал в ответ!
 Но, как туманы пред рассветом,
 Так таяли мои мечты
 В лучах чудесной красоты, —
 Пусть длиться было ей (что в этом!)
 Миг, — час, — иль день! Сильней, чем страсть,
 Гнела ее двойная власть.

 Раз мы взошли с ней до вершины
 Горы, чьи кручи и стремнины
 Вставали из волнистой тьмы,
 Как башни; созерцали мы
 В провалах — низкие холмы
 И, словно сеть, ручьи долины.
 Я ей о гордости и власти
 Там говорил, — но так, чтоб все
 Одним лишь из моих пристрастий
 Казалось. — И в глазах ее
 Читал я, может быть невольный,
 Ответ — живой, хоть безглагольный!
 Румянец на ее щеках
 Сказал: она достойна трона!
 И я решил, что ей корона
 Цветы заменит на висках.

 То было — мысли обольщенье!
 В те годы, — вспомни, мой отец, —
 Лишь в молодом воображеньи
 Носил я призрачный венец.
 Но там, где люди в толпы сжаты,
 Лев честолюбия — в цепях,
 Над ним с бичом закон-вожатый;
 Иное — между гор, в степях.
 Где дикость, мрачность и громадность
 В нем только разжигают жадность.

 Взгляни на Самарканд. Ведь он —
 Царь всей земли. Он вознесен
 Над городами; как солому,
 Рукой он держит судьбы их;
 Что было славой дней былых,
 Он разметал подобно грому.
 Ему подножьем — сотни стран,
 Ступени к трону мировому;
 И кто на троне? — Тамерлан!
 Все царства, трепетны и немы,
 Ждут, что их сломит великан, —
 Разбойник в блеске диадемы!

 Ты, о Любовь, ты, чей бальзам
 Таит целенье неземное,
 Спадающая в душу нам,
 Как дождь на луг, иссохший в зное!
 Ты, мимо пронося свой дар,
 Спаляющая как пожар!
 Ты, полнящая все святыни
 Напевами столь странных лир
 И дикой прелестью! — отныне
 Прощай: я покорил весь мир.

 Когда надежд орел парящий
 Постиг, что выше нет вершин,
 Он лет сдержал и взор горящий
 Вперил в свое гнездо у льдин.
 Был свет вечерний. В час заката
 Печаль находит на сердца:
 Мы жаждем пышностью богатой
 Дня насладиться до конца.
 Душе ужасен мрак тумана,
 Порой столь сладостный; она
 Внимает песню тьмы (и странно
 Та песнь звучит, кому слышна!).
 В кошмаре, так на жизнь похожем,
 Бежать хотим мы и не можем.

 Пусть эта белая луна
 На все кругом льет обольщенье;
 Ее улыбка — холодна;
 (Все замерло, все без движенья);
 И, в этот час тоски, она —
 Посмертное изображенье!
 Что наша юность? — Солнце лета.
 Как горестен ее закат!
 Уж нет вопросов без ответа,
 Уж не прийти мечтам назад;
 Жизнь вянет, как цветок, — бескровней,
 Бескрасочней от зноя... Что в ней!

 Я в дом родной вернулся, — но
 Чужим, пустым он стал давно.
 Вошел я тихо в сени дома
 Дверь мшистую толкнув, поник
 У входа, — и во тьме возник
 Там голос, прежде столь знакомый!
 О, я клянусь тебе, старик!
 В аду, в огне и вечной ночи,
 Нет, нет отчаянья жесточе!

 Я вижу в грезах осиянных, —
 Нет! знаю, ибо смерть за мной
 Идя из области избранных,
 Где быть не может снов обманных,
 Раскрыла двери в мир иной,
 И истины лучи (незримой
 Тебе) мне ярки нестерпимо, —
 Я знаю, что Иблис в тени
 Поставил людям западни.
 Иначе как же, в рощах нежных
 Любви, той, чей так светел взгляд,
 Той, что на перья крыльев снежных
 Льет каждодневно аромат
 Людских молитв, дар душ мятежных, —
 В тех рощах, где лучи снуют
 Сквозь ветви блеском столь богатым,
 Что даже мошки, даже атом
 От глаз Любви не ускользнут, —
 Как мог, скажи мне, там разлиться
 Яд честолюбия в крови,
 Столь дерзко, чтоб с насмешкой впиться
 В святые волосы Любви!

 Перевод В. Я. Брюсова




Сборник Поэм