Александр Пушкин - Братья-разбойники



 Не стая воронов слеталась
 На груды тлеющих костей,
 За Волгой, ночью, вкруг огней
 Удалых шайка собиралась.
 Какая смесь одежд и лиц,
 Племен, наречий, состояний!
 Из хат, из келий, из темниц
 Они стеклися для стяжаний!
 Здесь цель одна для всех сердец —
 Живут без власти, без закона.
 Меж ними зрится и беглец
 С брегов воинственного Дона,
 И в черных локонах еврей,
 И дикие сыны степей,
 Калмык, башкирец безобразный,
 И рыжий финн, и с ленью праздной
 Везде кочующий цыган!
 Опасность, кровь, разврат, обман —
 Суть узы страшного семейства;
 Тот их, кто с каменной душой
 Прошел все степени злодейства;
 Кто режет хладною рукой
 Вдовицу с бедной сиротой,
 Кому смешно детей стенанье,
 Кто не прощает, не щадит,
 Кого убийство веселит,
 Как юношу любви свиданье.

 Затихло всё, теперь луна
 Свой бледный свет на них наводит,
 И чарка пенного вина
 Из рук в другие переходит.
 Простерты на земле сырой,
 Иные чутко засыпают, —
 И сны зловещие летают
 Над их преступной головой.
 Другим рассказы сокращают
 Угрюмой ночи праздный час;
 Умолкли все — их занимает
 Пришельца нового рассказ,
 И всё вокруг его внимает:

 «Нас было двое: брат и я.
 Росли мы вместе; нашу младость
 Вскормила чуждая семья:
 Нам, детям, жизнь была не в радость;
 Уже мы знали нужды глас,
 Сносили горькое презренье,
 И рано волновало нас
 Жестокой зависти мученье.
 Не оставалось у сирот
 Ни бедной хижинки, ни поля;
 Мы жили в горе, средь забот,
 Наскучила нам эта доля,
 И согласились меж собой
 Мы жребий испытать иной:
 В товарищи себе мы взяли
 Булатный нож да темну ночь;
 Забыли робость и печали,
 А совесть отогнали прочь.

 Ах, юность, юность удалая!
 Житье в то время было нам,
 Когда, погибель презирая,
 Мы всё делили пополам.
 Бывало, только месяц ясный
 Взойдет и станет средь небес,
 Из подземелия мы в лес
 Идем на промысел опасный.
 За деревом сидим и ждем:
 Идет ли позднею дорогой
 Богатый жид иль поп убогой, —
 Всё наше! всё себе берем.
 Зимой, бывало, в ночь глухую
 Заложим тройку удалую,
 Поем и свищем и стрелой
 Летим над снежной глубиной.
 Кто не боялся нашей встречи?
 Завидели в харчевне свечи —
 Туда! к воротам, и стучим,
 Хозяйку громко вызываем,
 Вошли — всё даром: пьем, едим
 И красных девушек ласкаем!

 И что ж? попались молодцы;
 Не долго братья пировали;
 Поймали нас — и кузнецы
 Нас друг ко другу приковали,
 И стража отвела в острог.

 Я старший был пятью годами
 И вынесть больше брата мог.
 В цепях, за душными стенами
 Я уцелел — он изнемог.
 С трудом дыша, томим тоскою,
 В забвенье, жаркой головою
 Склоняясь к моему плечу,
 Он умирал, твердя всечасно:
 «Мне душно здесь... я в лес хочу...
 Воды, воды!..» но я напрасно
 Страдальцу воду подавал:
 Он снова жаждою томился,
 И градом пот по нем катился.
 В нем кровь и мысли волновал
 Жар ядовитого недуга;
 Уж он меня не узнавал
 И поминутно призывал
 К себе товарища и друга.
 Он говорил: «Где скрылся ты?
 Куда свой тайный путь направил?
 Зачем мой брат меня оставил
 Средь этой смрадной темноты?
 Не он ли сам от мирных пашен
 Меня в дремучий лес сманил,
 И ночью там, могущ и страшен,
 Убийству первый научил?
 Теперь он без меня на воле
 Один гуляет в чистом поле,
 Тяжелым машет кистенем
 И позабыл в завидной доле
 Он о товарище совсем!..»
 То снова разгорались в нем
 Докучной совести мученья:
 Пред ним толпились привиденья,
 Грозя перстом издалека.
 Всех чаще образ старика,
 Давно зарезанного нами,
 Ему на мысли приходил;
 Больной, зажав глаза руками,
 За старца так меня молил:
 «Брат! сжалься над его слезами!
 Не режь его на старость лет...
 Мне дряхлый крик его ужасен...
 Пусти его - он не опасен;
 В нем крови капли теплой нет...
 Не смейся, брат, над сединами,
 Не мучь его... авось мольбами
 Смягчит за нас он божий гнев!..»
 Я слушал, ужас одолев;
 Хотел унять больного слезы
 И удалить пустые грезы.
 Он видел пляски мертвецов,
 В тюрьму пришедших из лесов,
 То слышал их ужасный шепот,
 То вдруг погони близкий топот,
 И дико взгляд его сверкал,
 Стояли волосы горою,
 И весь как лист он трепетал.
 То мнил уж видеть пред собою
 На площадях толпы людей,
 И страшный xoд до места казни,
 И кнут, и грозных палачей...
 Без чувств, исполненный боязни,
 Брат упадал ко мне на грудь. 
 Так проводил я дни и ночи,
 Не мог минуты отдохнуть,
 И сна не знали наши очи.

 Но молодость свое взяла:
 Вновь силы брата возвратились,
 Болезнь ужасная прошла,
 И с нею грезы удалились.
 Воскресли мы. Тогда сильней
 Взяла тоска по прежней доле;
 Душа рвалась к лесам и к воле,
 Алкала воздуха полей.
 Нам тошен был и мрак темницы,
 И сквозь решетки свет денницы,
 И стражи клик, и звон цепей,
 И легкий шум залетной птицы.

 По улицам однажды мы,
 В цепях, для городской тюрьмы 
 Сбирали вместе подаянье,
 И согласились в тишине
 Исполнить давнее желанье;
 Река шумела в стороне,
 Мы к ней — и с берегов высоких
 Бух! поплыли в водах глубоких.
 Цепями общими гремим,
 Бьем волны дружными ногами,
 Песчаный видим островок
 И, рассекая быстрый ток,
 Туда стремимся. Вслед за нами
 Кричат: «Лови! лови! уйдут!»
 Два стража издали плывут,
 Но уж на остров мы ступаем,
 Оковы камнем разбиваем,
 Друг с друга рвем клочки одежд,
 Отягощенные водою...
 Погоню видим за собою;
 Но смело, полные надежд,
 Сидим и ждем. Один уж тонет,
 То захлебнется, то застонет
 И как свинец пошел ко дну.
 Другой проплыл уж глубину,
 С ружьем в руках, он вброд упрямо,
 Не внемля крику моему,
 Идет, но в голову ему
 Два камня полетели прямо —
 И хлынула на волны кровь;
 Он утонул — мы в воду вновь,
 За нами гнаться не посмели,
 Мы берегов достичь успели
 И в лес ушли. Но бедный брат...
 И труд и волн осенний хлад
 Недавних сил его лишили:
 Опять недуг его сломил,
 И злые грезы посетили.
 Три дня больной не говорил
 И не смыкал очей дремотой;
 В четвертый грустною заботой,
 Казалось, он исполнен был;
 Позвал меня, пожал мне руку,
 Потухший взор изобразил
 Одолевающую муку;
 Рука задрогла, он вздохнул
 И на груди моей уснул.

 Над хладным телом я остался,
 Три ночи с ним не расставался,
 Всё ждал, очнется ли мертвец?
 И горько плакал. Наконец
 Взял заступ; грешную молитву
 Над братней ямой совершил
 И тело в землю схоронил...
 Потом на прежнюю ловитву
 Пошел один... Но прежних лет
 Уж не дождусь: их нет, как нет!
 Пиры, веселые ночлеги
 И наши буйные набеги —
 Могила брата всё взяла.
 Влачусь угрюмый, одинокий,
 Окаменел мой дух жестокий,
 И в сердце жалость умерла.
 Но иногда щажу морщины:
 Мне страшно резать старика;
 На беззащитные седины
 Не подымается рука.
 Я помню, как в тюрьме жестокой
 Больной, в цепях, лишенный сил,
 Без памяти, в тоске глубокой
 За старца брат меня молил».




Сборник Поэм