Александр Пушкин - Кавказский пленник



           Посвящение
       (Н. Н. Раевскому)


       Прими с улыбкою, мой друг,
       Свободной музы приношенье:
 Тебе я посвятил, изгнанной лиры пенье
       И вдохновенный свой досуг.
 Когда я погибал, безвинный, безотрадный,
 И шепот клеветы внимал со всех сторон,
       Когда кинжал измены хладный,
       Когда любви тяжелый сон
       Меня терзали и мертвили,
 Я близ тебя еще спокойство находил;
 Я сердцем отдыхал — друг друга мы любили:
 И бури надо мной свирепость утомили,
 Я в мирной пристани богов благословил.

       Во дни печальные разлуки
       Мои задумчивые звуки
       Напоминали мне Кавказ,
 Где пасмурный Бешту пустынник величавый,
 Аулов и полей властитель пятиглавый,
       Был новый для меня Парнас.
 Забуду ли его кремнистые вершины,
 Гремучие ключи, увядшие равнины,
 Пустыни знойные, края, где ты со мной
       Делил души младые впечатленья;
 Где рыскает в горах воинственный разбой,
       И дикий гений вдохновенья
       Таится в тишине глухой?
       Ты здесь найдешь воспоминанья,
       Быть может, милых сердцу дней,
       Противуречия страстей,
 Мечты знакомые, знакомые страданья
       И тайный глас души моей.

       Мы в жизни розно шли: в объятиях покоя
 Едва, едва расцвел и вслед отца-героя
 В поля кровавые, под тучи вражьих стрел,
 Младенец избранный, ты гордо полетел.
 Отечество тебя ласкало с умиленьем,
 Как жертву милую, как верный свет надежд.
 Я рано скорбь узнал, постигнут был гоненьем;
 Я жертва клеветы и мстительных невежд;
 Но сердце укрепив свободой и терпеньем,
       Я ждал беспечно лучших дней;
       И счастие моих друзей
       Мне было сладким утешеньем.


      Часть первая

 В ауле, на своих порогах,
 Черкесы праздные сидят.
 Сыны Кавказа говорят
 О бранных, гибельных тревогах,
 О красоте своих коней,
 О наслажденьях дикой неги;
 Воспоминают прежних дней
 Неотразимые набеги,
 Обманы хитрых узденей,
 Удары шашек их жестоких,
 И меткость неизбежных стрел,
 И пепел разоренных сел,
 И ласки пленниц чернооких.

 Текут беседы в тишине;
 Луна плывет в ночном тумане;
 И вдруг пред ними на коне
 Черкес. Он быстро на аркане
 Младого пленника влачил.
 «Вот русский!» — хищник возопил.
 Аул на крик его сбежался
 Ожесточенною толпой;
 Но пленник хладный и немой,
 С обезображенной главой,
 Как труп, недвижим оставался.
 Лица врагов не видит он,
 Угроз и криков он не слышит;
 Над ним летает смертный сон
 И холодом тлетворным дышит.

 И долго пленник молодой
 Лежал в забвении тяжелом.
 Уж полдень над его главой
 Пылал в сиянии веселом;
 И жизни дух проснулся в нем,
 Невнятный стон в устах раздался;
 Согретый солнечным лучом,
 Несчастный тихо приподнялся;
 Кругом обводит слабый взор...
 И видит: неприступных гор
 Над ним воздвигнулась громада.
 Гнездо разбойничьих племен,
 Черкесской вольности ограда.
 Воспомнил юноша свой плен,
 Как сна ужасного тревоги,
 И слышит: загремели вдруг
 Его закованные ноги...
 Всё, всё сказал ужасный звук;
 Затмилась перед ним природа.
 Прости, священная свобода!
 Он раб.
             За саклями лежит
 Он у колючего забора.
 Черкесы в поле, нет надзора,
 В пустом ауле всё молчит.
 Пред ним пустынные равнины
 Лежат зеленой пеленой;
 Там холмов тянутся грядой
 Однообразные вершины;
 Меж них уединенный путь
 В дали теряется угрюмой:
 И пленника младого грудь
 Тяжелой взволновалась думой...

 В Россию дальний путь ведет,
 В страну, где пламенную младость
 Он гордо начал без забот;
 Где первую познал он радость,
 Где много милого любил,
 Где обнял грозное страданье,
 Где бурной жизнью погубил
 Надежду, радость и желанье,
 И лучших дней воспоминанье
 В увядшем сердце заключил.

 Людей и свет изведал он,
 И знал неверной жизни цену.
 В сердцах друзей нашед измену,
 В мечтах любви безумный сон,
 Наскуча жертвой быть привычной
 Давно презренной суеты,
 И неприязни двуязычной,
 И простодушной клеветы,
 Отступник света, друг природы,
 Покинул он родной предел
 И в край далекий полетел
 С веселым призраком свободы.

 Свобода! он одной тебя
 Еще искал в пустынном мире.
 Страстями чувства истребя,
 Охолодев к мечтам и к лире,
 С волненьем песни он внимал,
 Одушевленные тобою,
 И с верой, пламенной мольбою
 Твой гордый идол обнимал.

 Свершилось... целью упованья
 Не зрит он в мире ничего.
 И вы, последние мечтанья,
 И вы сокрылись от него.
 Он раб. Склонясь главой на камень,
 Он ждет, чтоб с сумрачной зарей
 Погас печальной жизни пламень,
 И жаждет сени гробовой.

 Уж меркнет солнце за горами;
 Вдали раздался шумный гул;
 С полей народ идет в аул,
 Сверкая светлыми косами.
 Пришли; в домах зажглись огни,
 И постепенно шум нестройный
 Умолкнул; всё в ночной тени
 Объято негою спокойной;
 Вдали сверкает горный ключ,
 Сбегая с каменной стремнины;
 Оделись пеленою туч
 Кавказа спящие вершины...
 Но кто, в сиянии луны,
 Среди глубокой тишины
 Идет, украдкою ступая?
 Очнулся русский. Перед ним,
 С приветом нежным и немым,
 Стоит черкешенка младая.
 На деву молча смотрит он
 И мыслит: это лживый сон,
 Усталых чувств игра пустая.
 Луною чуть озарена,
 С улыбкой жалости отрадной
 Колена преклонив, она
 К его устам кумыс прохладный
 Подносит тихою рукой.
 Но он забыл сосуд целебный;
 Он ловит жадною душой
 Приятной речи звук волшебный
 И взоры девы молодой.
 Он чуждых слов не понимает;
 Но взор умильный, жар ланит,
 Но голос нежный говорит:
 Живи! и пленник оживает.
 И он, собрав остаток сил,
 Веленью милому покорный,
 Привстал — и чашей благотворной
 Томленье жажды утолил.
 Потом на камень вновь склонился
 Отягощенною главой,
 Но всё к черкешенке младой
 Угасший взор его стремился.
 И долго, долго перед ним
 Она, задумчива, сидела;
 Как бы участием немым
 Утешить пленника хотела;
 Уста невольно каждый час
 С начатой речью открывались;
 Она вздыхала, и не раз
 Слезами очи наполнялись.

 За днями дни прошли как тень.
 В горах, окованный, у стада
 Проводит пленник каждый день.
 Пещеры влажная прохлада
 Его скрывает в летний зной;
 Когда же рог луны сребристой
 Блеснет за мрачною горой,
 Черкешенка, тропой тенистой,
 Приносит пленнику вино,
 Кумыс, и ульев сот душистый,
 И белоснежное пшено;
 С ним тайный ужин разделяет;
 На нем покоит нежный взор;
 С неясной речию сливает
 Очей и знаков разговор;
 Поет ему и песни гор,
 И песни Грузии счастливой,
 И памяти нетерпеливой
 Передает язык чужой.
 Впервые девственной душой
 Она любила, знала счастье,
 Но русский жизни молодой
 Давно утратил сладострастье.
 Не мог он сердцем отвечать
 Любви младенческой, открытой —
 Быть может, сон любви забытой
 Боялся он воспоминать.

 Не вдруг увянет наша младость,
 Не вдруг восторги бросят нас,
 И неожиданную радость
 Еще обнимем мы не раз:
 Но вы, живые впечатленья,
 Первоначальная любовь,
 Небесный пламень упоенья,
 Не прилетаете вы вновь.

 Казалось, пленник безнадежный
 К унылой жизни привыкал.
 Тоску неволи, жар мятежный
 В душе глубоко он скрывал.
 Влачася меж угрюмых скал,
 В час ранней, утренней прохлады,
 Вперял он любопытный взор
 На отдаленные громады
 Седых, румяных, синих гор.
 Великолепные картины!
 Престолы вечные снегов,
 Очам казались их вершины
 Недвижной цепью облаков,
 И в их кругу колосс двуглавый,
 В венце блистая ледяном,
 Эльбрус огромный, величавый,
 Белел на небе голубом.
 Когда, с глухим сливаясь гулом,
 Предтеча бури, гром гремел,
 Как часто пленник над аулом
 Недвижим на горе сидел!
 У ног его дымились тучи,
 В степи взвивался прах летучий;
 Уже приюта между скал
 Елень испуганный искал;
 Орлы с утесов подымались
 И в небесах перекликались;
 Шум табунов, мычанье стад
 Уж гласом бури заглушались...
 И вдруг на долы дождь и град
 Из туч сквозь молний извергались;
 Волнами роя крутизны,
 Сдвигая камни вековые,
 Текли потоки дождевые —
 А пленник, с горной вышины,
 Один, за тучей громовою,
 Возврата солнечного ждал,
 Недосягаемый грозою,
 И бури немощному вою
 С какой-то радостью внимал.

 Но европейца всё вниманье
 Народ сей чудный привлекал.
 Меж горцев пленник наблюдал
 Их веру, нравы, воспитанье,
 Любил их жизни простоту,
 Гостеприимство, жажду брани,
 Движений вольных быстроту,
 И легкость ног, и силу длани;
 Смотрел по целым он часам,
 Как иногда черкес проворный,
 Широкой степью, по горам,
 В косматой шапке, в бурке черной,
 К луке склонясь, на стремена
 Ногою стройной опираясь,
 Летал по воле скакуна,
 К войне заране приучаясь.
 Он любовался красотой
 Одежды бранной и простой.
 Черкес оружием обвешен;
 Он им гордится, им утешен;
 На нем броня, пищаль, колчан,
 Кубанский лук, кинжал, аркан
 И шашка, вечная подруга
 Его трудов, его досуга.
 Ничто его не тяготит,
 Ничто не брякнет; пеший, конный —
 Всё тот же он; всё тот же вид
 Непобедимый, непреклонный.
 Гроза беспечных казаков,
 Его богатство — конь ретивый,
 Питомец горских табунов,
 Товарищ верный, терпеливый.
 В пещере иль в траве глухой
 Коварный хищник с ним таится
 И вдруг, внезапною стрелой,
 Завидя путника, стремится;
 В одно мгновенье верный бой
 Решит удар его могучий,
 И странника в ущелья гор
 Уже влечет аркан летучий.
 Стремится конь во весь опор,
 Исполнен огненной отваги;
 Всё путь ему: болото, бор,
 Кусты, утесы и овраги;
 Кровавый след за ним бежит,
 В пустыне топот раздается;
 Седой поток пред ним шумит —
 Он в глубь кипящую несется;
 И путник, брошенный ко дну,
 Глотает мутную волну,
 Изнемогая, смерти просит
 И зрит ее перед собой...
 Но мощный конь его стрелой
 На берег пенистый выносит.

 Иль ухватив рогатый пень,
 В реку низверженный грозою,
 Когда на холмах пеленою
 Лежит безлунной ночи тень,
 Черкес на корни вековые,
 На ветви вешает кругом
 Свои доспехи боевые,
 Щит, бурку, панцырь и шелом,
 Колчан и лук — и в быстры волны
 За ним бросается потом,
 Неутомимый и безмолвный.
 Глухая ночь. Река ревет;
 Могучий ток его несет
 Вдоль берегов уединенных,
 Где на курганах возвышенных,
 Склонясь на копья, казаки
 Глядят на темный бег реки —
 И мимо их, во мгле чернея,
 Плывет оружие злодея...
 О чем ты думаешь, казак?
 Воспоминаешь прежни битвы,
 На смертном поле свой бивак,
 Полков хвалебные молитвы
 И родину?... Коварный сон!
 Простите, вольные станицы,
 И дом отцов, и тихой Дон,
 Война и красные девицы!
 К брегам причалил тайный враг,
 Стрела выходит из колчана —
 Взвилась - и падает казак
 С окровавленного кургана.

 Когда же с мирною семьей
 Черкес в отеческом жилище
 Сидит ненастною порой,
 И тлеют угли в пепелище;
 И, спрянув с верного коня,
 В горах пустынных запоздалый,
 К нему войдет пришлец усталый
 И робко сядет у огня, —
 Тогда хозяин благосклонный
 С приветом, ласково, встает
 И гостю в чаше благовонной
 Чихирь отрадный подает.
 Под влажной буркой, в сакле дымной,
 Вкушает путник мирный сон,
 И утром оставляет он
 Ночлега кров гостеприимный.

 Бывало, в светлый Баиран
 Сберутся юноши толпою;
 Игра сменяется игрою.
 То, полный разобрав колчан,
 Они крылатыми стрелами
 Пронзают в облаках орлов;
 То с высоты крутых холмов
 Нетерпеливыми рядами,
 При данном знаке, вдруг падут,
 Как лани землю поражают,
 Равнину пылью покрывают
 И с дружным топотом бегут.

 Но скучен мир однообразный
 Сердцам, рожденным для войны,
 И часто игры воли праздной
 Игрой жестокой смущены.
 Нередко шашки грозно блещут
 В безумной резвости пиров,
 И в прах летят главы рабов,
 И в радости младенцы плещут.

 Но русский равнодушно зрел
 Сии кровавые забавы.
 Любил он прежде игры славы
 И жаждой гибели горел.
 Невольник чести беспощадной,
 Вблизи видал он свой конец,
 На поединках твердый, хладный,
 Встречая гибельный свинец.
 Быть может, в думу погруженный,
 Он время то воспоминал,
 Когда, друзьями окруженный,
 Он с ними шумно пировал...
 Жалел ли он о днях минувших,
 О днях, надежду обманувших,
 Иль, любопытный, созерцал
 Суровой простоты забавы
 И дикого народа нравы
 В сем верном зеркале читал —
 Таил в молчанье он глубоком
 Движенья сердца своего,
 И на челе его высоком
 Не изменялось ничего;
 Беспечной смелости его
 Черкесы грозные дивились,
 Щадили век его младой
 И шепотом между собой
 Своей добычею гордились.


       Часть вторая

 Ты их узнала, дева гор,
 Восторги сердца, жизни сладость;
 Твой огненный, невинный взор
 Высказывал любовь и радость.
 Когда твой друг во тьме ночной
 Тебя лобзал немым лобзаньем,
 Сгорая негой и желаньем,
 Ты забывала мир земной,
 Ты говорила: «Пленник милый,
 Развесели свой взор унылый,
 Склонись главой ко мне на грудь,
 Свободу, родину забудь.
 Скрываться рада я в пустыне
 С тобою, царь души моёй!
 Люби меня; никто доныне
 Не целовал моих очей;
 К моей постеле одинокой
 Черкес младой и черноокой
 Не крался в тишине ночной;
 Слыву я девою жестокой,
 Неумолимой красотой.
 Я знаю жребий мне готовый:
 Меня отец и брат суровый
 Немилому продать хотят
 В чужой аул ценою злата;
 Но умолю отца и брата,
 Не то — найду кинжал иль яд.
 Непостижимой, чудной силой
 К тебе я вся привлечена;
 Люблю тебя, невольник милый,
 Душа тобой упоена...»

 Но он с безмолвным сожаленьем
 На деву страстную взирал
 И, полный тяжким размышленьем,
 Словам любви ее внимал.
 Он забывался. В нем теснились
 Воспоминанья прошлых дней,
 И даже слезы из очей
 Однажды градом покатились.
 Лежала в сердце, как свинец,
 Тоска любви без упованья.
 Пред юной девой наконец
 Он излиял свои страданья:

 «Забудь меня: твоей любви,
 Твоих восторгов я не стою.
 Бесценных дней не трать со мною;
 Другого юношу зови.
 Его любовь тебе заменит
 Моей души печальный хлад;
 Он будет верен, он оценит
 Твою красу, твой милый взгляд,
 И жар младенческих лобзаний,
 И нежность пламенных речей;
 Без упоенья, без желаний
 Я вяну жертвою страстей.
 Ты видишь след любви несчастной,
 Душевной бури след ужасный;
 Оставь меня; но пожалей
 О скорбной участи моей!
 Несчастный друг, зачем не прежде
 Явилась ты моим очам,
 В те дни, как верил я надежде
 И упоительным мечтам!
 Но поздно: умер я для счастья,
 Надежды призрак улетел;
 Твой друг отвык от сладострастья,
 Для нежных чувств окаменел...

 Как тяжко мертвыми устами
 Живым лобзаньям отвечать
 И очи, полные слезами,
 Улыбкой хладною встречать!
 Измучась ревностью напрасной,
 Уснув бесчувственной душой,
 В объятиях подруги страстной
 Как тяжко мыслить о другой!..

 Когда так медленно, так нежно
 Ты пьешь лобзания мои,
 И для тебя часы любви
 Проходят быстро, безмятежно;
 Снедая слезы в тишине,
 Тогда рассеянный, унылый
 Перед собою, как во сне,
 Я вижу образ вечно милый;
 Его зову, к нему стремлюсь,
 Молчу, не вижу, не внимаю;
 Тебе в забвенье предаюсь
 И тайный призрак обнимаю.
 Об нем в пустыне слезы лью;
 Повсюду он со мною бродит
 И мрачную тоску наводит
 На душу сирую мою.

 Оставь же мне мои железы,
 Уединенные мечты,
 Воспоминанья, грусть и слезы:
 Их разделить не можешь ты.
 Ты сердца слышала признанье;
 Прости... дай руку — на прощанье.
 Не долго женскую любовь
 Печалит хладная разлука:
 Пройдет любовь, настанет скука,
 Красавица полюбит вновь».

 Раскрыв уста, без слез рыдая,
 Сидела дева молодая.
 Туманный, неподвижный взор
 Безмолвный выражал укор;
 Бледна как тень, она дрожала:
 В руках любовника лежала
 Ее холодная рука;
 И наконец любви тоска
 В печальной речи излилася:

 «Ах, русский, русский, для чего,
 Не зная сердца твоего,
 Тебе навек я предалася!
 Не долго на груди твоей
 В забвенье дева отдыхала;
 Не много радостных ночей
 Судьба на долю ей послала!
 Придут ли вновь когда-нибудь?
 Ужель навек погибла радость?..
 Ты мог бы, пленник, обмануть
 Мою неопытную младость,
 Хотя б из жалости одной,
 Молчаньем, ласкою притворной;
 Я услаждала б жребий твой
 Заботой нежной и покорной;
 Я стерегла б минуты сна,
 Покой тоскующего друга;
 Ты не хотел... Но кто ж она,
 Твоя прекрасная подруга?
 Ты любишь, русский? ты любим?
 Понятны мне твои страданья...
 Прости ж и ты мои рыданья,
 Не смейся горестям моим».

 Умолкла. Слезы и стенанья
 Стеснили бедной девы грудь.
 Уста без слов роптали пени.
 Без чувств, обняв его колени,
 Она едва могла дохнуть.
 И пленник, тихою рукою
 Подняв несчастную, сказал:
 «Не плачь: и я гоним судьбою,
 И муки сердца испытал.
 Нет, я не знал любви взаимной,
 Любил один, страдал один;
 И гасну я, как пламень дымный,
 Забытый средь пустых долин;
 Умру вдали брегов желанных;
 Мне будет гробом эта степь;
 Здесь на костях моих изгнанных
 Заржавит тягостная цепь...»

 Светила ночи затмевались;
 В дали прозрачной означались
 Громады светлоснежных гор;
 Главу склонив, потупя взор,
 Они в безмолвии расстались.

 Унылый пленник с этих пор
 Один окрест аула бродит.
 Заря на знойный небосклон
 За днями новы дни возводит;
 За ночью ночь вослед уходит;
 Вотще свободы жаждет он.
 Мелькнет ли серна меж кустами,
 Проскачет ли во мгле сайгак, —
 Он, вспыхнув, загремит цепями,
 Он ждет, не крадется ль казак,
 Ночной аулов разоритель,
 Рабов отважный избавитель.
 Зовет... но всё кругом молчит;
 Лишь волны плещутся, бушуя,
 И человека зверь почуя,
 В пустыню темную бежит.

 Однажды слышит русский пленный,
 В горах раздался клик военный:
 «В табун, в табун!» Бегут, шумят;
 Уздечки медные гремят,
 Чернеют бурки, блещут брони,
 Кипят оседланные кони,
 К набегу весь аул готов,
 И дикие питомцы брани
 Рекою хлынули с холмов
 И скачут по брегам Кубани
 Сбирать насильственные дани.

 Утих аул; на солнце спят
 У саклей псы сторожевые.
 Младенцы смуглые, нагие
 В свободной резвости шумят;
 Их прадеды в кругу сидят,
 Из трубок дым, виясь, синеет.
 Они безмолвно юных дев
 Знакомый слушают припев,
 И старцев сердце молодеет.

          Черкесская песня

                 1

     В реке бежит гремучий вал;
     В горах безмолвие ночное;
     Казак усталый задремал,
     Склонясь на копие стальное.
     Не спи, казак: во тьме ночной
     Чеченец ходит за рекой.

                 2

     Казак плывет на челноке,
     Влача по дну речному сети.
     Казак, утонешь ты в реке,
     Как тонут маленькие дети,
     Купаясь жаркою порой:
     Чеченец ходит за рекой.

                 3

     На берегу заветных вод
     Цветут богатые станицы;
     Веселый пляшет хоровод.
     Бегите, русские певицы,
     Спешите, красные, домой:
     Чеченец ходит за рекой.




 Так пели девы. Сев на бреге,
 Мечтает русский о побеге;
 Но цепь невольника тяжка,
 Быстра глубокая река...
 Меж тем, померкнув, степь уснула,
 Вершины скал омрачены.
 По белым хижинам аула
 Мелькает бледный свет луны;
 Елени дремлют над водами,
 Умолкнул поздний крик орлов,
 И глухо вторится горами
 Далекий топот табунов.

 Тогда кого-то слышно стало,
 Мелькнуло девы покрывало,
 И вот — печальна и бледна
 К нему приближилась она.
 Уста прекрасной ищут речи;
 Глаза исполнены тоской,
 И черной падают волной
 Ее власы на грудь и плечи.
 В одной руке блестит пила,
 В другой кинжал ее булатный;
 Казалось, будто дева шла
 На тайный бой, на подвиг ратный.

 На пленника возведши взор,
 «Беги, — сказала дева гор, — 
 Нигде черкес тебя не встретит.
 Спеши; не трать ночных часов;
 Возьми кинжал: твоих следов
 Никто во мраке не заметит».

 Пилу дрожащей взяв рукой,
 К его ногам она склонилась:
 Визжит железо под пилой,
 Слеза невольная скатилась —
 И цепь распалась и гремит.
 «Ты волен, — дева говорит, —
 Беги!» Но взгляд ее безумный
 Любви порыв изобразил.
 Она страдала. Ветер шумный,
 Свистя, покров ее клубил.
 «О друг мой! — русский возопил, —
 Я твой навек, я твой до гроба.
 Ужасный край оставим оба,
 Беги со мной...» — «Нет, русский, нет!
 Она исчезла, жизни сладость;
 Я знала всё, я знала радость,
 И всё прошло, пропал и след.
 Возможно ль? ты любил другую!..
 Найди ее, люби ее;
 О чем же я еще тоскую?
 О чем уныние мое?..
 Прости! любви благословенья
 С тобою будут каждый час.
 Прости — забудь мои мученья,
 Дай руку мне... в последний раз».

 К черкешенке простер он руки,
 Воскресшим сердцем к ней летел,
 И долгий поцелуй разлуки
 Союз любви запечатлел.
 Рука с рукой, унынья полны,
 Сошли ко брегу в тишине —
 И русский в шумной глубине
 Уже плывет и пенит волны,
 Уже противных скал достиг,
 Уже хватается за них...
 Вдруг волны глухо зашумели,
 И слышен отдаленный стон...
 На дикой брег выходит он,
 Глядит назад, брега яснели
 И, опененные, белели;
 Но нет черкешенки младой
 Ни у брегов, ни под горой...
 Всё мертво... на брегах уснувших
 Лишь ветра слышен легкой звук,
 И при луне в водах плеснувших
 Струистый исчезает круг.

 Всё понял он. Прощальным взором
 Объемлет он в последний раз
 Пустой аул с его забором,
 Поля, где, пленный, стадо пас,
 Стремнины, где влачил оковы,
 Ручей, где в полдень отдыхал,
 Когда в горах черкес суровый
 Свободы песню запевал.

 Редел на небе мрак глубокий,
 Ложился день на темный дол,
 Взошла заря. Тропой далекой
 Освобожденный пленник шел;
 И перед ним уже в туманах
 Сверкали русские штыки,
 И окликались на курганах
 Сторожевые казаки.


         Эпилог

 Так Муза, легкой друг Мечты,
 К пределам Азии летала
 И для венка себе срывала
 Кавказа дикие цветы.
 Ее пленял наряд суровый
 Племен, возросших на войне,
 И часто в сей одежде новой
 Волшебница являлась мне;
 Вокруг аулов опустелых
 Одна бродила по скалам,
 И к песням дев осиротелых
 Она прислушивалась там;
 Любила бранные станицы,
 Тревоги смелых казаков,
 Курганы, тихие гробницы,
 И шум, и ржанье табунов.
 Богиня песен и рассказа,
 Воспоминания полна,
 Быть может, повторит она
 Преданья грозного Кавказа;
 Расскажет повесть дальних стран,
 Мстислава древний поединок,
 Измены, гибель россиян
 На лоне мстительных грузинок;
 И воспою тот славный час,
 Когда, почуя бой кровавый,
 На негодующий Кавказ
 Подъялся наш орел двуглавый;
 Когда на Тереке седом
 Впервые грянул битвы гром
 И грохот русских барабанов,
 И в сече, с дерзостным челом,
 Явился пылкий Цицианов;
 Тебя я воспою, герой,
 О Котляревский, бич Кавказа!
 Куда ни мчался ты грозой —
 Твой ход, как черная зараза,
 Губил, ничтожил племена...
 Ты днесь покинул саблю мести,
 Тебя не радует война;
 Скучая миром, в язвах чести,
 Вкушаешь праздный ты покой
 И тишину домашних долов...
 Но се — Восток подъемлет вой!..
 Поникни снежною главой,
 Смирись, Кавказ: идет Ермолов!

 И смолкнул ярый крик войны:
 Всё русскому мечу подвластно.
 Кавказа гордые сыны,
 Сражались, гибли вы ужасно;
 Но не спасла вас наша кровь,
 Ни очарованные брони,
 Ни горы, ни лихие кони,
 Ни дикой вольности любовь!
 Подобно племени Батыя,
 Изменит прадедам Кавказ,
 Забудет алчной брани глас,
 Оставит стрелы боевые.
 К ущельям, где гнездились вы,
 Подъедет путник без боязни,
 И возвестят о вашей казни
 Преданья темные молвы.




Сборник Поэм