Перси Биши Шелли - Возмущение Ислама



       Песнь двенадцатая

               1

 Чудовищная радость и восторг
 По улицам распространились людным;
 Безумный, задыхаясь, вдруг исторг
 Из сердца звучный крик, в боренье трудном;
 Кто умирал меж трупов в этот час,
 Услышав перед смертью благовестье,
 Закрыв глаза, в спокойствии погас;
 Из дома в дом весь Город и предместья
 Та весть веселым криком обошла
 И отклики во всех сердцах нашла.

               2

 Рассвет зажегся в полумраке дымном, -
 И вот открылся длинный ряд солдат;
 Жрецы, с своим кровавым жадным гимном,
 В котором мысли черные звучат,
 Шли рядом; на блестящей колеснице
 Средь ярких копий восседал Тиран;
 С ним рядом, в этой длинной веренице,
 Был Призрак, нежным светом осиян,
 Пленительный ребенок. И в суровых
 Цепях Лаон - свободный и в оковах.

               3

 Босой, и с обнаженной головой,
 Он твердо ждал пылающего гроба;
 И тесной был он окружен толпой,
 Но ни в одном не шевелилась злоба;
 Не побледнев, он был спокойно-смел,
 В устах его не виделось презренья,
 Как утро, на идущих он глядел,
 Приняв свое великое решенье;
 Как нежное дитя в дремоте, он
 Со всеми и с собой был примирен.

               4

 Кругом был страх, злорадство и сомненье,
 Но, увидав, что жертва так светла,
 Толпа пришла невольно в изумленье,
 И тишь в сердца глубокая сошла.
 К костру идет процессия, в убранстве
 Зловещем; сотни факелов немых
 Лишь знака ждут в обширнейшем пространстве,
 В руках рабов покорных; ропот стих;
 И утро стало ночью похоронной,
 Принявши свет, толпой рабов зажженный.

               5

 Под балдахином ярким, как рассвет,
 На возвышенье, что с костром равнялось,
 Сидел Тиран, блистательно одет,
 Вокруг престола свита помещалась;
 У всех улыбки, лишь у одного
 Ребенка взор печален; окруженный
 Немыми, вот уж гроба своего
 Коснулся я, Лаон, неустрашенный;
 Все острова, там в море, видны мне,
 И башни, точно пламя в вышине.

               6

 Так было все безгласно в то мгновенье,
 Как это можно видеть в страшный миг,
 Когда, узнав удар землетрясенья,
 Все ждут, чтоб вот еще удар возник;
 Безмолвствовали все, лишь, умоляя
 Тирана, тот ребенок говорил,
 Он смел был, в нем была любовь живая,
 Он за Лаона Деспота молил;
 Малютка трепетала, как в долине
 Меж мрачных сосен - листья на осине.

               7

 О чем он думал, солнцем осиян,
 Средь змей? Среди всего, что необычно?
 Чу! Выстрел - и сигнал для казни дан,
 Чу! Новый выстрел прозвучал вторично.
 А он лежит, как в безмятежном сне,
 И факелы дымятся, - выстрел третий
 Раздался в этой страшной тишине -
 И в каждом сердце как порвались сети:
 Все чутко ждут, дыханье затаив,
 Чтоб вспыхнул пламень, ярок и бурлив.

               8

 Рабы бегут и факелы роняют,
 Крик ужаса идет к высотам дня!
 Они в испуге жалком отступают.
 Вот слышен топот мощного коня,
 Гигантский, темный, он с грозою сроден,
 Он пролагает путь среди рядов,
 И женский призрак, нежен, благороден,
 На том коне; сияющий покров
 На этой тени ласки и привета,
 На этом стройном призраке рассвета.

               9

 Все думали, что Бог послал его,
 Что ждет их адский пламень, дик и зноен;
 Тиран бежал с престола своего,
 Ребенок был невинен и спокоен;
 Притворством свой испуг сокрыв, жрецы
 К нему взывали с лживою любовью,
 Его молили злобные льстецы,
 Служившие ему чужою кровью;
 И страх животный в сердце ощутив,
 Толпа бежала, как морской отлив.

               10

 Остановились, думают, стыдятся,
 Раздался общий вопль, как всплеск пучин,
 Когда потоки моря возмутятся;
 Все множество остановил один,
 Кто никогда пред нежной красотою
 Не преклонил упорной головы,
 И в сердце жестком верою слепою
 Оледенил разорванные швы -
 Жрец Иберийский мудрыми считает
 Лишь тех, кто кровью в сердце истекает.

               11

 Другие также думали, что он
 Велик и мудр, божественным считая
 Все, в чем терзанья пыток, страх и стон
 И красоты в любви не замечая.
 Теперь, с улыбкой демонской в глазах,
 Возникши как злорадное виденье,
 В товарищах своих сдержал он страх,
 Сказав устами, полными презренья:
 "Владыки перед женщиной бегут?
 Опомнитесь, другая жертва - тут".

               12

 Тиран сказал: "Но это нечестиво
 Нарушить клятву!" - И воскликнул Жрец:
 "Сдержать ее - бесчестно и трусливо!
 Пусть этот грех - мой будет, наконец!
 Рабы, к столбу ее! Представ пред троном
 Всевышнего, воскликну я: тебе
 Я предал ту, что над твоим законом
 Смеялась, непокорная судьбе;
 Когда б не я, она бы радость знала,
 Но мысль моя тебя не забывала".

               13

 Дрожа, никто не двигался кругом,
 Молчали все. И, повода бросая,
 Рассталась Цитна с бешеным конем,
 Целует лоб его, и, убегая,
 По улицам пустынным он летит,
 Как ветер, как порыв грозы мятежной,
 И скрылся. О, какой печальный вид, -
 Вид женщины такой прекрасной, нежной,
 Чей юный, полный мягких блесков лик
 В густом огне исчезнет через миг.

               14

 Из многих глаз невольно лились слезы,
 Но не могла роса весны блистать,
 Оледенили светлую морозы;
 И что ж они могли, как не рыдать!
 Увы, усталость Цитну победила,
 Она изнемогла в своем пути,
 И вот немых улыбкой убедила
 Помочь ей на костер ко мне взойти;
 Заставив их себе повиноваться,
 Она взошла, чтоб с жизнию расстаться.

               15

 Со мною, у столба, средь жадных змей,
 Она стояла. Ласковым упреком
 Она сказала все, и вот мы с ней
 Слились глазами, в счастии глубоком;
 Молчание бестрепетно храня,
 Насытиться друг другом не могли мы;
 Не слитые с толпой и с светом дня,
 Друг с другом были мы неразделимы,
 Перед любовью нашей мир исчез,
 Земля сокрылась, не было Небес.

               16

 Одно - одно - возвратное мгновенье,
 В пространствах незапятнанного дня
 Огней кроваво-красных воспаленье,
 Взметнувшися, коснулось до меня;
 Окутано свирепым током дыма,
 Оно плеснуло с шумом, как прилив,
 Свистя и трепеща неукротимо;
 И сквозь его пылающий разрыв
 Увидел я, как будто из тумана,
 Что пал ребенок наземь, близ Тирана.

               17

 И это смерть? Костер исчез от глаз,
 Нет Деспота, Чумы, толпы несчетной;
 Огонь, что был так яростен, погас;
 Я слышал звуки песни беззаботной,
 Подобной тем, что в юности поют,
 Когда нежна любовь с отрадой цельной,
 И ласки для души - живой приют;
 Она росла усладой колыбельной,
 Она плыла, меняясь каждый миг,
 И дух ее к моей душе приник.

               18

 Я был разбужен ласковой рукою,
 Коснувшейся меня; передо мной
 Сидела Цитна: светлою водою
 Блистал затон, манивший глубиной;
 На берегу, в сияниях приветных,
 Росли, склоняясь, нежные цветы,
 Был странен лик коронок звездоцветных,
 Безвестные деревья с высоты
 Глядели вглубь, цветы их, нежно-юны,
 В зеркальной влаге были точно луны.

               19

 Кругом вздымался склон зеленых гор,
 С пещерами, с душистыми лесами,
 Идущими в блистательный простор;
 Там, где вода встречалась с берегами,
 Лесное эхо с откликами струй
 Вело переговоры; из расщелин
 Волна стремила влажный поцелуй
 В мир трав, который ласков был и зелен,
 И возникала меж холмов река,
 Быстра, стрелообразна, глубока.

               20

 Меж тем как мы глядели с изумленьем,
 Приблизилась воздушная ладья,
 Она плыла, влекомая теченьем,
 И ветер пел, волну под ней струя;
 Ребенок с серебристыми крылами
 На ней сидел и так прекрасен был,
 Что тень, как от созвездий, над волнами
 Ронял он с этих нежно-томных крыл;
 И, ветру подчиняясь, эти крылья
 Бег лодки направляли без усилья.

               21

 Была из перламутра та ладья,
 Она плыла, внутри лучом играя:
 И были заостренными края,
 Она была - как будто молодая
 Луна, когда, превыше темных гор,
 Над соснами горит поток заката,
 Но багрянец и золотой узор
 Бледнеют, даль земная мглой объята,
 И грань Земли приемлет поздний свет,
 Отлив лучей отхлынул, солнца нет.

               22

 Ладья у наших ног остановилась,
 И Цитна повернулася ко мне,
 Сиянье слез в ее глазах светилось,
 Восторг внезапный был в их глубине;
 "Так это Рай, - она сказала нежно, -
 Не сон, мы - вместе, здесь передо мной
 Мое дитя, и счастие безбрежно;
 Когда моей измученной душой
 Безумие владело, как могила,
 Ко мне малютка эта приходила".

               23

 К пленительному Призраку она
 С рыданьем упоения прильнула,
 Нежней, чем этот нежный образ Сна,
 Ее земная красота блеснула,
 И чудилось, что воздух задрожал
 И заалел от светлого блаженства,
 Согрелся и теплом ее дышал;
 Вся - нега, вся - виденье совершенства,
 Она дитя волной своих волос
 Закрыла, сердце с сердцем здесь сошлось.

               24

 Тогда тот Серафим голубоглазый
 Заговорил, приблизившись ко мне,
 И искрились в его зрачках алмазы:
 "Я вся была как будто бы во сне
 С тех пор, когда мы встретились впервые;
 Меня очаровав мечтой своей,
 Ты дал узнать мне грезы золотые,
 Твой образ я соединяла с ней;
 И встретились в блаженный миг мы снова,
 Изъяты от страдания земного.

               25

 Когда зажгли костер, мечта моя
 Исчезла и, поддавшися бессилью,
 В бесчувствии упала наземь я,
 Мой смутный взор закрылся серой пылью,
 Мой ум блуждал; вдруг, яркий, точно день,
 Передо мною Лик Чумы промчался,
 Дохнул, и вот меня коснулась тень,
 И шепот, мне почудилось, раздался:
 "Спеши к ним, ждут они, окончен мрак!"
 И грудь моя прияла смертный знак.

               26

 И стало мне легко - я умирала.
 Я видела дымящийся костер,
 Зола седая кучею лежала,
 И черный дым, заполнивший простор,
 Еще висел у шпилей и на башнях;
 Молчали отупевшие войска,
 Забывши о своих мечтах вчерашних,
 В сердцах была глубокая тоска,
 Исполнилось заветное желанье,
 И пустота сменила ожиданье.

               27

 Вид пыток был как миг бегущих снов,
 И налегло жестокое молчанье;
 Тогда один восстал среди рядов
 И молвил: "Ток времен, без колебанья,
 Течет вперед, мы - на его краю,
 Они же к мирным отошли пределам,
 Где тихо смерть струит реку свою.
 И что же, вы своим довольны делом?
 Погибли те, кем жизни душный сон
 Мог быть в виденье счастья превращен.

               28

 Они погибли так, как погибали
 Великие - великих прошлых дней;
 Убийцы их узнают гнет печали,
 И много слез прольется из очей
 Лишь потому, что вам скорбеть придется
 О тех, чьей жизнью был украшен мир,
 Чей яркий светоч больше не вернется;
 Но, если неземной их взял эфир,
 В том мудрость есть для тех, что горько знают, -
 Жизнь - смерть, когда такие умирают.

               29

 Теперь бояться нечего Чумы.
 От нас должны исчезнуть страхи Ада,
 Освободились от неверных мы,
 Их казнь в огне была для вас услада;
 Но горестно вернетесь вы домой,
 Несчастные и робкие, как дети,
 И этот час забросит отблеск свой
 В немую бездну будущих столетий;
 И эту ночь, в которой все мертво,
 Навеки озарит огонь его.

               30

 Что до меня, мне этот мир холодный
 Стал тесен, как уродливая клеть.
 Узнайте же, как может благородный
 Республиканец смело умереть, -
 И детям расскажите". - Тут, нежданно,
 Себе кинжалом сердце он пронзил;
 В моем уме все сделалось туманно,
 И смерть меня совсем лишила сил,
 Но все же гул толпы сказал мне ясно.
 Что новый свет возник в ней полновластно.

               31

 Крылатой Мыслью очутилась я
 С бессмертными, с их Хором многоликим,
 Там, где, сиянье звездное струя,
 Над всем, что можем мы назвать великим,
 Был Дух блестящий. Гений мировой.
 Вкруг Храма простирает он владенья;
 Там острова, Элизиум живой,
 Там вольные живут для наслажденья;
 От их жилищ я послана сюда.
 Чтоб в этот Рай ввести вас навсегда".

               32

 Ласкающей безмолвною улыбкой
 Она дала нам знак войти в ладью,
 И вот мы, молча, сели в лодке зыбкой,
 Тревожившей прозрачную струю;
 И, распустив блистающие крылья
 По ветру благовонному, она
 Вела свой челн; воздушно, без усилья,
 Как паутинка, что едва видна,
 Ладья летела, устремляясь к дали,
 И точно берега от нас бежали.

               33

 Все вниз и вниз ликующий поток
 Среди стремнин, где кедры смотрят мрачно,
 Бежал, и по нему летел челнок,
 И глубь воды под ним была прозрачна,
 Незримый ветер, рея и звеня,
 Мчал звуки и дыханье аромата,
 Так плыли мы три ночи и три дня,
 В рассвете, в полдень, в зареве заката,
 Мы уносились весело вперед,
 По лабиринту светлых вольных вод.

               34

 Какая поразительная смена
 Теней, и форм, и всех картин реки!
 Горит заря, и золотится пена,
 Дрожат, переливаясь, огоньки;
 Средь скал, поросших нежными цветами,
 С певучим всплеском льется водопад;
 Сверкают искры быстрыми звездами,
 Водовороты зыбкие кипят;
 Блеснет луна и глянет с небосклона, -
 Вкруг островов недвижна гладь затона.

               35

 Сквозь день и ночь жемчужная ладья
 Летела вдаль, как тучка золотая,
 Как мысль, что вечно мчится, свет струя,
 И мчится все, нигде не отдыхая, -
 Через леса дремучие, как тьма,
 Средь мощных гор, на чьих немых вершинах
 Циклоповские были терема,
 Вещая нам о давних властелинах;
 Нахмурившись, глядели с высоты
 На блеск воды их грубые черты.

               36

 Порой среди лугов необозримых
 За милей милю плыли мы вперед,
 И в очертаньях еле уловимых
 Бежали тени облачных высот;
 Порой сквозь мглу пещер дугообразных
 Скользили, с их высоких потолков
 Струился свет как бы лучей алмазных,
 Воздушно-изумрудных нежных снов,
 И проскользали тени чрез теченье,
 Как сны на светлой зыби сновиденья.

               37

 И между тем как мы вступали в Рай,
 В умах у нас любовь и мудрость были,
 Как в чашах, что налиты через край,
 Кипит вино сверканьем влажной пыли;
 Безумны были острые слова,
 Звучавшие как отклик в чаще леса,
 Улыбки, слезы, радость в них жива, -
 И порвалась великая завеса;
 Мы знали, что, хоть благо на Земле
 Затемнено, оно горит во мгле.

               38

 Три дня, три ночи - мысли сосчитали,
 Как много обольстительных часов!
 Меж тем в лазурной выси, в новой дали,
 Неслись Луна и Солнце, сонмы снов
 Лучистых, луноликие светила,
 Созвездья неизведанных Небес;
 В четвертый раз заря озолотила
 Весь этот мир непознанных чудес,
 И стал поток - как яростное море,
 Но прямо дух стремил челнок в просторе.

               39

 Да, прямо там, где, точно глыбы гор,
 Вздымались груды волн в лощине смутной,
 И изо всех щелей лился в простор,
 Под дикий гром, поток ежеминутный,
 И ветер прилетал от берегов,
 Как стая вихрей, зарыдавших звонко, -
 Как тень, на зыби яростных валов,
 Летел челнок прекрасного ребенка,
 И радуг исступленных блеск сверкал,
 И бился пенный дождь о камни скал.

               40

 Поток реки, безумьем обуянной,
 Умолк; челнок застыл, как он взвился;
 Мы глянули назад: во мгле туманной
 Прибой блестящий с озером слился;
 И, точно овладела ей услада,
 Ладья застыла между двух Небес;
 Четыре рокотали водопада,
 Как бы из золотых идя завес;
 Они из туч бегут по горным склонам,
 И это море делают затоном.

               41

 На глади недвижим, я увидал,
 Как льнет вершина снежная к вершине,
 И каждый остров, там вдали, блистал,
 И, точно сфера света, посредине,
 Храм Духа возвышался вдалеке,
 Оттуда исходил к нам звук призывный,
 К нему, в объятом чарой челноке,
 Скользили мы дорогой переливной,
 Так диск Луны проходит вкруг Земли,
 И гавань здесь мы светлую нашли.

 Перевод К. Бальмонта




Сборник Поэм