Перси Биши Шелли - Возмущение Ислама



        Песнь четвертая

               1

 Отшельник принял весла, и челнок
 Пристал близ башни - древняя громада;
 Заросший вход был темен и высок,
 Цветы плюща, усладою для взгляда,
 На нем вились цепляясь; на полу
 Песок и чудо-раковины были, -
 Мать месяцев, пронзая полумглу,
 Рождает их в кипенье влажной пыли;
 Та башня здесь была, как призрак сна.
 Искусством человека рождена.

               2

 У берега челнок свой привязавши,
 Взял на руки меня Старик седой,
 И, несколько приветных слов сказавши.
 Пошел он вниз по лестнице со мной,
 По ступеням изношенным пришли мы
 В покой уютный, всюду по стенам
 Узоры мхов зеленых были зримы,
 Тихонько положил меня он там,
 Как бы в альков, к мечтам манящий сонным,
 На ложе трав, с дыханьем благовонным.

               3

 Луною было все озарено,
 Ее лучистым желтым теплым светом,
 Настолько теплым, что Старик окно
 Раскрыл: за ним воздушным силуэтом
 Качались зыбко тени на волнах,
 До самого порога добегая,
 И в призрачных заметил я лучах.
 Что комната вверху была - резная,
 И много было там томов, чей пыл
 В себя приняв, мудрец стал тем, чем был.

               4

 Предел морской во мгле был отдаленной.
 По озеру скользил мой смутный взор,
 Кругом - леса, их мир уединенный
 И белые громады снежных гор, -
 Что ж, дух мой уносился в бесконечность
 В таком же многоцветном забытьи,
 Как лента, что окутывает вечность, -
 Извивы символической змеи?
 И Цитна - сон, упавший мне на вежды?
 Сон - юность, страх, восторги и надежды?

               5

 Так вновь ко мне безумие пришло,
 Но кроткое, не страшное, как прежде;
 И я не ощущал, как время шло,
 Но Старец верен был своей надежде,
 Не отходил от ложа моего,
 Как лучшего меня лелеял друга,
 В бреду я все же чувствовал его,
 И излечил меня он от недуга,
 И он теперь беседу вел со мной,
 Он показал мне весь свой мир лесной.

               6

 Он утешать меня умел словами,
 Что сам же я в бреду произносил,
 И как себя я спрашивал мечтами,
 Меня и он о Цитне так спросил.
 И спрашивал, пока не перестало
 То трепетное имя на его
 Устах меня дивить; в том было мало
 Лукавства, и ума он своего
 Не ухищрял, но взор его был жгучим,
 Как молния в стремлении могучем.

               7

 Так постепенно ум мой просветлел,
 Возникли мысли, стройное теченье;
 Я думал, как прекрасен тех удел,
 В ком неустанно строгое решенье -
 Светильник Упованья зажигать
 Над затемненной долею людскою;
 В зеркальную глядя немую гладь,
 В вечерний час склоняясь над водою.
 Тому я открывал свой тайный сон.
 Кто был Старик, но не был извращен.

               8

 Седой, всю жизнь свою он вел беседу
 С умершими, что, уходя от нас.
 Умеют отмечать свою победу
 В страницах, чей огонь в нем жил светясь;
 Так ум его лучом стал над туманом.
 Подобно тем, что он в себя впитал;
 По городам и по военным станам
 Скитаяся, не тщетно он блуждал;
 Он был влеком глубокой жаждой знанья,
 Среди людей знал все пути скитанья.

               9

 Но даже благородные сердца
 Обычай, притупляя, ослепляет:
 Увидя, что мученьям нет конца, -
 Тот рок, что человека угнетает.
 Он вечным счел: чтоб чем-нибудь свой дух
 Утешить, он ушел в уединенье;
 Но до него дошел однажды слух.
 Что в Арголиде претерпел мученье
 Один, что за свободу смело встал
 И, правду возвестивши, пострадал.

               10

 Узнавши, что толпа пришла в волненье,
 Возликовал Отшельник в тишине;
 Покинувши свое уединенье,
 Направился к родной моей стране,
 Пришел туда, где битва прошумела, -
 И каждое там сердце было щит,
 И, точно правды меч, горящий смело,
 Речь каждого "Лаон, Лаон" гласит;
 В том имени Надежда ликовала,
 Хоть власть тирана там торжествовала.

               11

 К колонне одинокой, на скале,
 Придя, он был таким красноречивым,
 Что размягчил застывшие во зле
 Сердца своим возвышенным порывом.
 И он вошел, и победил он зло,
 И стражи путь ему не преграждали;
 С тех пор, как он сказал, семь лет прошло.
 Так долго мысли у меня блуждали
 В безумии; но сила дум, светла,
 Мне снова власть надеяться дала.

               12

 "Из юношеских собственных видений,
 Из знания певцов и мудрецов
 И из твоих возвышенных стремлений
 Я выковал узоры мощных слов,
 Твоих надежд бесстрашное теченье
 В себе не тщетно жадный ум вмещал:
 От берега до берега ученье
 О власти человека я вещал,
 Мои слова услышаны, и люди
 О большем, чем когда-то, грезят чуде.

               13

 Родители, в кругу своих детей,
 В слезах, мои писания читают,
 И юноши, сойдясь во тьме ночей,
 Союз, враждебный деспотам, сплетают;
 И девушки, которых так любовь
 Томила, что во влажной мгле их взгляда
 Жизнь таяла, страдать не будут вновь,
 Прекраснейшая им нашлась отрада:
 Во всех сердцах летучие мечты,
 Как на ветрах осенние листы.

               14

 Дрожат тираны, слыша разговоры,
 Что наполняют Город Золотой,
 Прислужники обмана, точно воры,
 Не смеют говорить с своей душой;
 Но чувствуют, одни других встречая.
 Что правда - вот, что не уйти судьбы;
 И, на местах судейских заседая,
 Убийцы побледнели, как рабы;
 И золото презрели даже скряги,
 Смех в Капищах, и всюду блеск Отваги.

               15

 Средь мирных братьев равенство - закон,
 Везде любовь, и мысль, и кроткий гений.
 Взамен того, чем мир был затемнен.
 Под гнетом этих долгих заблуждений;
 Как властно мчит в себя водоворот
 Все выброски, что бродят в Океане,
 Так власть твоя, Лаон, к себе влечет
 Все, все умы, бродившие в тумане,
 Все духи повинуются тебе,
 Сплотилися, готовые к борьбе.

               16

 Я был твоим орудием послушным, -
 Так говоря, Отшельник на меня
 Взглянул, как будто весь он был воздушным, -
 Ты всем нам дал сияние огня
 Нежданного, ты путь к освобожденью
 От старых, от наследственных цепей;
 Ты нас ведешь к живому возрожденью,
 Ты светоч на вершине для людей.
 Ни времени, ни смерти не подвластный;
 Я счастлив был - пролить твой свет прекрасный.

               17

 Но неизвестен я, увы, и стар,
 И хоть покровы мудрости умею
 Переплетать с огнем словесных чар,
 Холодною наружностью своею
 Показываю я, что долго жил -
 Свои надежды в сердце подавляя;
 Но именем Лаона победил
 Я множество; ты - как звезда живая,
 Что властвуешь и бурей, и волной,
 Для шлемов зла ты как клинок стальной.

               18

 Быть может крови и не нужно литься,
 Раз ты восстанешь; у самих рабов
 В сердцах способна жалость пробудиться,
 Поистине могуча сила слов:
 Чуть не вчера красивейшая дева,
 Что тяжкий гнет от детских знала дней,
 Как властью полнозвучного напева.
 Всех покорила жен мечте своей;
 Застыл палач, от слов ее бледнея:
 "Не тронь меня - молю - себя жалея!"

               19

 Она уже привязана была,
 Чтоб быть казненной, но палач смягчился,
 И ей в толпе никто не сделал зла,
 Ее словами каждый обольстился;
 Везде в великом Городе она
 Проходит, говорит, ей все внимают,
 Она сияньем слов окружена,
 Презренье, смерть и пытка отступают.
 Она слила в улыбке молодой
 Змею с голубкой, мудрость с простотой.

               20

 И женщины с безумными глазами
 Толпятся вкруг нее; они ушли
 Из чувственных темниц, где ласки сами
 Как бы влачатся в низменной пыли:
 Из тюрем на свободу убегают.
 В ней видят упование свое;
 Войска рабов тираны посылают,
 Чтоб укротить могущество ее;
 Но, чарами той девы обольщаясь,
 Войска вождей свергают, возмущаясь.

               21

 Так женщинам, что в рабстве с давних пор
 Переживали тяжесть унижений,
 Она, их увлекая на простор,
 Велит освободиться от мучений;
 И зло вооруженное пред ней
 Трепещет, хоть оно еще могуче;
 И девы, жены, все подвластны ей,
 Она всегда с толпой, подобной туче!
 Любовники, соединяясь вновь,
 Припоминают прежнюю любовь.

               22

 Приходит к ней и сирота бездомный,
 И жертвы гордых, выброски того,
 Кто, грубо наслаждаясь страстью темной,
 Казнит плоды беспутства своего;
 В вертепах и в дворцах, в истоме страстной,
 Порок сидит, заброшенный, один;
 Ее свободный голос, нежно-властный,
 Над всей страной могучий властелин,
 Ее враги, склоняя робко вежды,
 Хотят любить и оживить надежды.

               23

 Так дева, силой кроткою своей,
 Смирила разрушительные страсти,
 И выковали люди из цепей
 Оружье, чтоб лишить тиранов власти;
 В безвестных деревнях и в городах
 Сбираются толпы вооруженных.
 Из душ своих они изгнали страх.
 Хотят восстановленья прав законных,
 Но деспот, самовластьем ослеплен,
 Готовит бой, чтоб поддержать свой трон.

               24

 И неизбежно кровь должна пролиться,
 Хоть не хотят свободные ее;
 Обычай, Царь Рабов, незрячий, тщится
 Всегда умножить царствие свое,
 Он знамя развевает над телами
 Пророков и Владык, он давит грудь,
 Людскими он пробитыми сердцами
 Усеивает свой жестокий путь:
 И, сея мрак и сея гнет бессилья,
 Безмерные он простирает крылья.

               25

 Равнина есть под городской стеной,
 Оплоты гор вокруг нее темнеют,
 Там миллионы стяг воздвигли свой,
 Там тысячи знамен свободных веют,
 И крик борцов пронзает воздух - так,
 Что чудится: то голос бурь и вьюги;
 Короною увенчанный, их враг
 Сидит в своем дворце, дрожит в испуге
 И чувствует - поддержки нет ни в чем.
 Что ж медлят победители с мечом?

               26

 Еще телохранители Тирана
 Крепятся кровожадные, они
 От детства жили радостью обмана,
 Свирепости, разбоя и резни;
 Им любо сердце пытками забавить,
 Как благо, дорога им сила зла,
 Чтоб торжество жестокости доставить,
 Толпа свирепых цепи создала;
 Свободные хотят людской любовью
 Склонить их дух не упиваться кровью.

               27

 Любовь и днем и ночью сторожит
 Над лагерем и над толпой свирепой;
 В умах надежда луч зажечь спешит,
 Внезапно все слилось незримой скрепой;
 Так иногда, пронзая в небе мрак,
 Промчится гром и смолкнет, отдаленный,
 И видя, что утихло все, моряк
 Молчанию внимает, облегченный;
 В сердцах у победителей светло, -
 О, пусть погаснет в сердце вольных Зло!

               28

 Раз кровь прольется, это только смена
 Одних оков другими, гнет цепей
 Иных - взамен наскучившего плена,
 Позорное паденье для людей! -
 Пролей любовь на этих ослепленных,
 Твой голос - мир преобразует в Рай,
 Ты властен силой глаз, лучом зажженных!
 Восстань, мой друг, смелее и прощай!" -
 И бодро встал я, как от снов печальных,
 И глянул вглубь, в прозрачность вод зеркальных.

               29

 Мой образ в этом зеркале возник;
 Была как ветер юность золотая,
 Как ветер на водах: мой бледный лик
 Волна волос, до времени седая,
 Окутала; в морщинах и чертах
 Не старость, но страданье говорило,
 Но все же на губах и на щеках
 Горел огонь, в нем чувствовалась сила,
 Я хрупким был, но там в глазах горел
 Дух сильный, он утончен был и смел.

               30

 И хоть печаль теперь была во взорах,
 Хоть изменились бледные черты,
 Намек в них был на те черты, в которых
 Светился гений высшей красоты;
 В них чувствовался лик, что мне когда-то
 Струил благословение свое,
 Лицо ее - с ней слившегося брата,
 Тот облик был похож на лик ее;
 Был зеркалом он помыслов прекрасных
 И все хранил следы видений ясных.

               31

 Что ж я теперь? Спит с мертвыми она.
 Восторг, и блеск, и мир сверкнули, скрылись.
 Погибла ли та тучка, что, нежна,
 Горела, но сиянья затемнились?
 Или в безвестной ночи, в темноте,
 На крылах ветра своего блуждает
 И в новой освеженной красоте
 Живым дождем на землю упадает?
 Когда под морем рог острит луна,
 Мерцаньем звезд лазурь озарена.

               32

 С Отшельником расстался я, печальный,
 Но бодрый: много было взглядов, слез
 И замедленных слов, но в путь мой дальний
 Вело меня сиянье высших грез.
 Туда, где Стан. По мощным горным скатам
 Я шел среди зазубренных вершин,
 Среди лесов, с их пряным ароматом,
 Среди глухих болот, среди долин.
 Земля была в одежде звездотканой,
 Была весна, с весельем, с грустью странной.

               33

 И ожил я, и бодро шел вперед,
 Как бы ветрами легкими влекомый;
 Когда же ночь темнила небосвод,
 Во сне ко мне склонялся лик знакомый.
 Мне улыбались ласковые сны,
 Я видел Цитну, но живой, не мертвой;
 Когда же день светил мне с вышины,
 Я просыпался, видел распростертый
 Широкий мир, и этот нежный сон
 Как будто был стеною отделен.

               34

 Та дева, что светильник Правды ясный
 Над Городом проснувшимся зажгла,
 Чьих светлых дел сиял узор прекрасный,
 В моих мечтах восторженных жила.
 Надежда ум питает всем, что встретит,
 Цветами, как и сорною травой.
 Тот труп - была ли Цитна? Кто ответит?
 Иль было то безумною мечтой?
 Ум не терзало это упованье,
 О нет, оно струило мне сиянье.

 Перевод К. Бальмонта




Сборник Поэм