Степан Шевырев - Болезнь



Пою болезнь - и песнь мне будет славой! 
Она меня к потомству доведет: 
Нельзя не быть той песни величавой, 
Которую страдание поет. 
Я сам герой, сам и творец поэмы; 
Весь мир ее содержится во мне. 
Мои ль уста пребудут хладно-немы, 
Когда душа горит в святом огне? 
А ты, Господь, пославший искушенье, 
Ты ж силы дашь перенести его, 
Ты ниспошлешь святое вдохновенье, 
Ты претворишь страданье в торжество. 
Чтоб стоны перешли в живые звуки, 
Дыханье боли в чистый фимиам, 
А тело - жертва и тоски, и муки, -
Преобразилось в освященный храм, 
Чтоб жилы в нем как струны загремели, 
Чтоб сердце в нем взыграло, как живой орган, 
А чувства все, как ангелы, воспели 
Небесный хор из тысячи осанн!
Как алчный зверь в глуши лесов заветной 
Волочится за жертвою своей, 
Следит за ней хитро и неприметно 
И, уловив из-за густых ветвей, 
Впивается холодными когтями 
В страдалицу и мучает ее, 
Но жизнь щадит: такими же путями 
Крушит болезнь игралище свое, 
Сначала так, легонько и несмело, 
Томит она страдающего ей; 
Потом уж все вонзает лапы в тело, 
И нет меча против ее когтей. 
И слышится то оханье, то скрежет! 
И сколько мук! То гвоздь вобьет тупой, 
Кольнет иглой, ножами вдруг зарежет, 
То тяжестью задавит пудовой! 
И в час ночной, как дня смолкают звуки, 
И тишины потоки пробегут, 
Еще сильней ее бывают муки; 
Вот полночь бьет -- а уж тревога тут! 
Зову врача -- почтенный муж науки, 
Известный врач, больного посетил; 
Он в жизнь свою изведал наши муки 
И все болезни строго изучил. 
Целебные дары природы местной, 
Все, что она рассеяла вокруг, 
И сколько сил целебных в поднебесной, 
Врачующих язвительный недуг, 
Все знает он -- и все он, чередуя, 
К целению недуга призывал, 
То болью боль насильственно врачуя, 
Чудовища он силу ослаблял. 
Но грозное бестрепетно стояло, 
Не слушаясь врачебных сил вождя; 
Спустив на миг, опять гвоздем стучало 
И резало ножами не щадя. 
Но муки те смягчало размышленье; 
На всякое страдание и зло 
О сколько сил благое Провиденье, 
Целебных нам, повсюду припасло! 
В Америке лесистой и дремучей, 
Там, где трава густа и высока, 
Таится в ней змей лютый и гремучий, 
Гремя хвостом своим издалека. 
Не засыпай, о путник запоздалой, 
Во тьме лесов опасен будет сон! 
Под кожу змей тебе запустит жало, 
И в пять минут ты ядом умерщвлен. 
Наука в том природе подражала: 
В руке врача игла припасена: 
Востра -- и спорит с востротою жала, 
Но в действии спасительна она. 
Искусный врач отважно и проворно 
За кожу вам вонзает ту иглу; 
Но уж не яд, а бальзам благотворный
Вливает в кровь на исцеленье злу. 
О разума божественная сила! 
Целебный сок течет в моей крови! 
Не ты ль орудье злобы превратило 
В орудие целительной любви?
А много благ открыло мне страданье! 
И много чувств душа пережила! 
Моя семья -- ты Божье дарованье! 
Мне первою отрадой ты была. 
Достойная души моей подруга!
О сколько жертв ты другу принесла! 
И сколько сил у тяжкого недуга 
Заботами своими отняла! 
Сама без сна ты ночи проводила, 
Склонясь главой у горького одра, 
Мой редкий сон ты бережно хранила 
От полночи страданий до утра. 
И сердце тем мое помолодело, 
И свежею любовью вновь зажглось! 
Что горечи от жизни накипело, 
Все сладостью любви перелилось. 
А с ней втроем, они отца голубят, 
Нам милые и дети, и друзья, 
Еще больней страдающего любят... 
Благодарю, благодарю, семья! 
А ты, мой первенец! мой отдаленный! 
Ты, первая забота лучших дней! 
Кто мной, отцом, едва новорожденный, 
Был встречен в жизнь как друг души моей! 
Ты оправдал привет мой в миг рожденья 
Заботами о старости моей; 
Ты посылаешь сердцу утешенье, 
Опора и отрада грустных дней! 
Мы всей семьей твои читаем строки; 
Ты с нами в них -- и вот семья полна! 
И ты вдали от нас не одинокой, 
Мы там с тобой -- везде семья одна. 
А вы, гонцы оттоль, с гнезда родного, 
Златые вести от родного друга , 
Вы, голуби ковчега путевого, 
Вы, отзвуки на звук души моей! 
Все, что душа когда-нибудь любила, 
Все, что она заветного хранит, -- 
Все то болезнь в ней сладко оживила, 
Все то опять про жизнь ей говорит. 
А слуги все с какой глядят любовью! 
Италии и Франции сыны; 
Они мне чужды племенем и кровью, 
Но нежного участия полны. 
Нам по утрам парижский поселенец 
Воды приносит свежей для потреб; 
Он берегов Лоары уроженец, 
И та вода ему насущный хлеб. 
Был час осьмой; в окно сияло ведро; 
Вот водонос приносит воду нам, 
Спросил с участием, поставив ведра: 
"Вы все больны, ужель не лучше вам?" 
Раз отдыхал я на подушке кресел, 
Не на постеле -- волоча ушат, 
Он обернулся, оживлен и весел: 
"Сегодня вам получше -- как я рад!" 
Что сблизило нас здесь? Мое страданье! 
Душа! страдание благослови! 
Людей, поставленных на расстоянье, 
Оно роднит взаимностью любви. 
С одра болезни рвется на свободу 
И в Божий мир несется мысль моя; 
Везде, куда ни взглянет на природу, 
Повсюду слышит вопли бытия. 
По лестнице творений востекает, 
Везде следит кровавые слова: 
Чем выше жизнь, тем более страданье! - 
Таков закон повсюдный естества. 
Что не живет, то чуждо и страданью: 
Весь каменный скелет материка. 
Так изречен закон произрастанья: 
Зерно, не сгнивши, не дает ростка. 
Рожденья крик сменяем смерти криком, 
Нет радости без скорби на земле! 
И жизнь, и смерть в борении великом 
Являются создания в челе. 
На поприще светящих жизнью целей 
Сгнивают трупы сокрушенных сил, 
И миллион веселых колыбелей, 
И миллион оплаканных могил. 
Но вот вопрос: за кем победы знамя, 
За жизнью иль за смертью торжество? 
Сомненья нет, что если б жизни пламя 
Не брало верх, где б было Божество? 
Бог создал жизнь -- и жизнь восторжествует -- 
Победы все Творцом ей вручены -- 
Весь мир живет; Бог жизнь ему дарует: 
Все смерти жизнью в нем поглощены. 
Нет красоты без жизни обаянья, 
Вся красота природы ей полна: 
И ясная невеста мирозданья, 
Несущая нам цвет и жизнь весна; 
И всякий день всходящее светило, 
И после бури радуга небес, 
И облако, небесное ветрило, 
И в зелени благоуханный лес! 
А если жизнь постигнет разрушенье, 
Кипит там новых жизней миллион! 
Везде, во всем сияет воскресенье, 
Всеобщий праздник мира и закон. 
Болезнь моя меня роднит с созданьем, 
С ним родственной я жизнию дышу, 
И в чашу жертв, всемирным испытаньем 
Полнимую, я каплю приношу. 
А эта капля много ль, много ль значит 
В великом океане бед и слез? 
Когда вся тварь вокруг, как жертва, плачет, 
Чтоб я один да жертвы не принес? 
Нет, пусть мой стон всем стонам отвечает, 
Тогда его скорей услышит Бог; 
Всемирный вздох страданье облегчает, 
Тяжеле сердцу одинокий вздох. 
Две школы в жизни человек проходит: 
Для первой мужество бывает срок; 
Оно его в жизнь временную вводит, 
Успехи в ней для жизни сей залог. 
Другая школа -- жизнь. Ее теченье 
Нам к жизни вечной служит здесь путем; 
Страданье в ней есть высшее ученье; 
Его постигший входит с торжеством. 
Чем выше жизнь, тем выше и страданье: 
Закон, поставленный для естества. 
Еще живей хранит бытописанье 
В своих скрижалях, полных Божества. 
Оно, от самого начала века, 
Изображает живо и светло 
Историю страданий человека 
И явное идеи торжество. 
Но сколь сильней страдания природы 
Страданье человека! где ж вина? 
В источнике той нравственной свободы, 
Которою душа одарена. 
Сильней страдает, кто сознал страданье, 
И здесь ступени ставит свой закон: 
Чем совершенней кто развил сознанье, 
Тем и полней страдает в жизни он. 
Но есть в душе еще живая сила. 
Та сила в день преображает ночь. 
Она есть дух -- и волю научила 
Терпением страданье превозмочь. 
Страданьем я роднюсь и с каждым веком, 
И с каждым племенем, веков во мгле 
Исчезнувшим, и с каждым человеком; 
Кто ж, не страдая, пожил на земле? 
Вот первенец страдальцев, сын Востока, 
Вот Иов праведный, как рана плоть, 
Какой беды не пил из чаши рока? 
И в каждом стоне слышно: жив Господь! 
Вот Прометей-огненоситель гневно 
Богами сброшен с неба на Кавказ, 
Снедает печень коршун ежедневно; 
Но дух несокрушим и грозен глас. 
Вот в Колизее слышен гул отзывной, 
На зрелище уставился народ; 
В нем гладиатор умирает дивно 
И кровь из раны струйками течет. 
Шумит опять, что океан в прибое, 
Арена римская: растерзан был 
Игнатий львом; но имя дорогое 
Он и в устах, и в сердце сохранил. 
Передо мною нива: мир народов! 
Какая жизнь, обилье, пестрота! 
Но с древних жатв до свежих новых всходов 
Вся кровью и слезами полита. 
Но чтоб на ниве выспела пшеница 
И чтоб на хлеб в муку зерно смолоть, 
Какие махины, какие лица 
И жернова ей посылал Господь! 
Вот первый мир весь залит океаном, 
В гнилой воде Гоморра и Содом, 
Опалены Помпея, Геркуланум, 
И Лиссабон поставлен кверху дном. 
А палачи народов Тамерланы, 
Аттилы, Цезарей поганый сонм, 
Людовики, Филиппы, Иоанны 
И Генрихи в венцах с святым крестом. 
Орудий пытки, казней ряд предлинный, 
Костры, палящие огнем до звезд, 
Брат-эшафот с сестрою-гильотиной 
И выше всех орудий казни -- крест. 
Но Божья мысль в созданье человека 
Оправдана, увенчана, светла, 
Шагая вверх от века и до века, 
Путем истории бессменно шла. 
Как белый голубь Ноева ковчега 
Ветвь маслины страдающим несет, 
И в водной пустыне надежду брега 
Усталому ковчегу подает; 
Как белый голубь над пожаром вьется 
Вкруг своего родимого гнезда, 
Небесною отрадою несется, 
Когда огня кругом грозит беда: 
Так Божья мысль и в бедствиях ужасных, 
На целый мир несущих смерть и брань, 
Так и в меньших, общественных и частных, 
Чем люди все страданью платят дань, 
Небесным голубем по нашим ранам 
Проносится, целительно светла, 
Равно паря над бурным океаном 
И над ручьем карающего зла. 
Но от минувшего, с одра страданий 
К бедам живых живей душа парит! 
Гордится век, а полон мир стенаний: 
За человечество душа болит. 
И прежде всех к тебе она стремится, 
Болящее отечество мое! 
Великое без муки не родится: 
Ты в новое вступаешь бытие. 
Свободы дух из Творческих объятий 
Тебя, как Ангел, осенил с небес: 
Ты с двадцати двух миллионов братий 
Свергаешь плен и вводишь в мир чудес! 
Приносится любви святая жертва, 
Какой никто нигде не приносил. 
Встает и ожило, что было мертво; 
В тебе кипят соборы новых сил. 
Не к смерти, нет, но к жизни, к воскресенью 
Болезнь твоя, отечество мое! 
Верь своему и следуй Провиденью: 
Велик твой путь и славно бытие. 
А ты, народ в народах именитый! 
В волнах племен девятый в мире вал! 
Терпением и доблестью повитый, 
Каких ты бед в судьбе не испытал? 
Твоих князей бессмысленные драки 
Тебя терзали множество веков; 
Тьмы дикарей, что волки и собаки, 
Кромсали плоть твоих честных сынов. 
Монгол давил два века с половиной; 
Кровь царь Иван, как змей, твою сосал; 
Сонм лжецарей играл твоей судьбиной, 
И враг-сосед пределы отнимал. 
Твой честный лик насильем искажали, 
Тебя, рожденного богатырем, 
Одеждою и бритвой просвещали 
И пудреным немецким париком. 
Ты устоял с Наполеоном в споре, 
С тех пор прошел в концы земли твой слух, 
Там отстоял ты ум в его просторе, 
Здесь отстоял ты свой великий дух. 
Но вот соблазны новых искушений 
Грозят тебе, о доблестный народ! 
Блестящий Запад много лжеучений 
В развитии свободном нам дает. 
Как разума и жизни недоноски, 
Он их отверг из нравственной среды; 
Но что ж? -- у нас нашлись им отголоски 
В писателях неизбранной чреды. 
Лихая чернь писак души печальной 
Взяла себе их даром напрокат, 
Чтоб надувать чернь публики недальной 
И, пыль в глаза пустив, туманить взгляд. 
Но вот уже слова делами стали: 
Огонь -- орудье злобной слепоты! 
И города, и села запылали, 
Раздался вопль сиротской нищеты. 
Крепись, народ! Блюди свою святыню: 
Тебе, принявшему закон святой, 
Бог дал в семье и в Церкви благостыню, 
И этот дар ненарушимо твой. 
Народ мы все, не только земледельцы: 
К спасительной сей мысли мы пришли 
С тех пор, как все мы можем быть владельцы 
Великой нашей матушки-земли. 
В народе первый чин есть чин духовный, 
И Русь спасать опять его черед -- 
Молитвой, делом, верою любовной 
И словом истины на весь народ. 
Дворяне! сами вы свободней стали, 
Свободу меньшей братье возвратив; 
О если б вы теперь вполне сознали, 
Что просвещать Россию ваш призыв! 
Купцы! свою вы землю огляните: 
Недаром восемь ей даны морей; 
Торговлей их и промыслом свяжите, 
И целый мир неравен будет ей. 
Ты, селянин, иди на труд свободный 
И новых прав своих достоин будь; 
Оставь пороки, дар буди природный 
И прадедов завета не забудь. 
Великое земли родной строенье -- 
Задача всех сословий и царя: 
Есть идеал в народном размышленье, 
Ему предвеющий, как дню заря. 
Сей идеал есть мир, со внешним схожий; 
Народ! ревнуй об идеале том 
И строй свой мир, чтоб был похож на Божий, 
Что дан тебе великим образцом. 
Чтоб истина, как солнце, в нем сияла 
И в правде дел отражена была; 
Чтоб в совестях, как в каплях рос, сверкала 
Бесчисленно-обильна и светла. 
Чтоб жизнь и свет повсюду разливались 
Свободно, без препятствий и застав, 
Чтоб бури все в гармонию сливались, 
Все ведало закон свой и устав. 
Чтоб сонмы сил служили все друг другу, 
Весь организм служеньем крепок был 
И каждый член за мирную услугу 
Такою же услугой бы платил. 
Чтоб в мире все, как днем, светилось ясно, 
Чтобы ничто не крылось в мгле ночной, 
Чтоб и добро, и зло -- все было гласно 
И сознано пред совестью мирской. 
Добро являй и не таи под спудом: 
На свещниках, на жизни высотах, 
Сияй оно земле небесным чудом, 
Светись у всех во взорах и в сердцах. 
Зла не скрывай в боязни лицемерной; 
Боится дня его бесчестный лик; 
Казни его и казнию примерной, 
Жестокой -- нет! Да будет стыд велик! 
Велик мир Божий, полон Божьей славы! 
Везде ее присутствия печать, 
Сильнее нет Господней в нем державы, 
И та держава Божья благодать. 
Твой мир велик -- и будь во славу Божью! 
Но славы от другой не признавай, 
И Бога сил к небесному подножью 
Смиренную главу свою склоняй. 
Устрой свой мир внутри себя, Россия, 
И выходи на поле славных дел: 
Здесь ждут тебя все племена родные, 
Твой Господом назначенный удел. 
А сколько сил отважных, молодецких, 
И сколько в них орлов, богатырей, 
В плену властей турецких и немецких 
Заключено под тяжестью цепей! 
Но вот опять привал болезни новый! 
Тревога бьет -- все муки снова здесь! 
Как демон злой, валит недуг суровый 
И вновь впился в страдающего весь. 
Как кстати он, когда я вспомнил, братья, 
О бедных вас, страдальцах в род и род. 
С одра тоски я к вам стремлю объятья: 
Страдающий страдание поймет. 
И что мои при ваших муках значат? 
Моя болезнь -- всеобщий наш закон. 
Века, века славяне наши плачут, 
Весь мир проник болезненный их стон. 
И прежде всех ты, болгарское племя! 
Велик наш долг перед тобой: векам 
Известен он. Да, было, было время, 
Когда ты впрямь благотворило нам. 
Мы от тебя прияли Божье слово, 
И дар письмен тобою нам был дан; 
Святитель твой во имя нас Христово 
Крестил в Днепре, купели россиян. 
Твою в церквах мы служим литургию, 
И русский люд читает и поет 
Твои молитвы за свою Россию 
И за царя, за землю, за народ. 
Во время тьмы и тучи, при татарах, 
Когда все наше книжное добро 
Истлело в пепл в губительных пожарах, 
Ты нам свои сокровища несло. 
Твой Киприан, Григорий нас спасали; 
Внушенные участием твоим, 
И горечь ран народных врачевали 
Учением и словом золотым. 
В садах из роз, олив и винограда, 
Где красота земли с красой небес 
Сливаются, где древняя Эллада 
Селила мир мифических чудес, 
Там обитает болгарское племя, 
Храня отцов патриархальный нрав; 
В вертепах гор его забыло время, 
Страданию и злобе передав. 
Была пора его воинской славы; 
Его блюли свой меч и свой закон, 
И на престоле болгарской державы 
Прославились Борис и Симеон. 
Теперь оно под игом турка стонет: 
Свиреп его над болгарином гнев: 
Под тяжкий плуг ему он выю клонит 
И не щадит красы ни жен, ни дев. 
Одно для жертв сияет утешенье, 
Один исток для их кровавых ран: 
Господень крест -- и мысль, что Провиденье 
Пошлет конец страданьям християн. 
Противится усильям эскулапа 
Моя болезнь и продолжает ход; 
Внутрь тела мне ее вонзилась лапа; 
Как лютый змей, и давит, и сосет. 
Какой символ сей Гарпии Востока, 
Сей Турции, бича родных племен! 
Она впилась во имя лжепророка, 
В их плоть и дух, плодя и скорбь и стон. 
Она сосет кровь болгар, сербов, греков; 
Им не дает ни правды, ни суда, 
Не признавая их за человеков 
И не щадя их мирного труда. 
На то глядит Европа равнодушно 
И кроет свой безмолвием позор, 
А мы? Ее желанию послушно, 
Не в силах мы поднять за правду спор. 
А пуще всех твой это грех ужасный, 
Твоя вина, корыстный Альбион! 
И ты, о Турции любовник страстный, 
На зло и ревность леди Пальмерстон. 
Как объяснить такую симпатию 
Страны, стоящей во главе всех стран, 
В свободе видящей всех благ стихию 
И мыслию обнявшей океан, 
В стране, где мрут свобода и движенье, 
Где в тьме плотской погасли дух и свет, 
Где не слыхать и слова "просвещенье", 
Где все уж труп -- и вовсе жизни нет! 
Причина есть: когда народы были 
Язычники, обряд у них был груб: 
Кумирам в жертву трупы приносили, 
По вере жертва -- бездыханный труп! 
Британия, ты в новом нашем мире 
Язычества возобновила вид: 
Ты золото поставила в кумире; 
Как храм ему, твой остров знаменит. 
Но, верная преданьям, для кумира 
Ты на Востоке жертву обрела 
И Турцию, сей труп в народах мира, 
Как голокост кумиру принесла. 
Но этот труп несет пустыню смрада 
По всем странам, где всходит луч дневной, 
И этот смрад твоей душе отрада 
И твоему величеству покой. 
По всем местам, что от начала века 
Нам дороги в преданиях людей, 
Где колыбель младенца человека, 
Где колыбель племен, еще детей, -- 
Куда стремимся сердцем веры полны, 
Где наша мысль витает от пелен, 
Где Вифлеем, где Иордана волны, 
Сион, Фавор, Голгофа, Элеон, -- 
Везде, везде несется смрад пустынный 
И веет вкруг бессменною чумой, -- 
И Англия взвевает флаг свой длинный, 
От радости над чумною страной. 
Восток! Тебе коснеть в твоей могиле, 
Пока она, в твоей нуждаясь тьме, 
Опору зрит своей наружной силе 
В твоем плену, позоре и чуме. 
Но ты ведешь упорный бой и правой 
С страной, где царь есть Англии визирь, 
О храбрый серб, покрытый вечной славой, 
Передовой в славянах богатырь!
И нет конца кровавой Илиаде! 
Уж так спокон веков заведено 
В твоем быту, и у тебя в Белграде 
Поэзия, война и жизнь - одно. 
Поэзией войны врачуешь муки, 
Война тебе есть жизнь, а не болезнь. 
За громами ты мещешь песен звуки: 
Из ран льет кровь, из уст несется песнь, -- 
Песнь дивная, живая, повесть боев, 
Созвучная воинственным мечам, 
Хранящая все имена героев, 
Все памяти, бесценные сердцам! 
Но песен тех не слушает Европа; 
Ей дела нет до Илиады той, 
Где ты, в волнах кровавого потопа, 
Ведешь борьбу с невежеством и тьмой. 
А ты, гнездо в славянах боевое, 
Гора чудес, о Черная Гора, 
Где вечно бьется племя нам родное, 
Под знаменем надежды и добра!
В тебе орлы славянские витают, 
Птенцы войны, свободы и небес, 
И из тебя в мир Божий вылетают, 
Свершители воинственных чудес. 
Гора -- алтарь, где вечной жертвы пламень 
Приносится во благо християн, 
Где каждая скала и каждый камень 
Блестит зарей свободы всех славян. 
Но вот уж мир тебе навязан силой! 
Надолго ль ты закроешь бранный пир? 
Гора чудес не может быть могилой; 
Ей жизнь -- война, а смерть -- с Стамбулом мир. 
За всех славян вы -- чудо-ратоборцы! 
За всех за нас несете первый крест, 
И ваша слава всходит, черногорцы, 
От той горы и до небесных звезд. 
Но на славянах есть еще оковы 
Тяжелее железных и стальных; 
Оковы духа более суровы, 
И нелегко отделаться от них. 
Раб, скованный железными цепями, 
Едва сознал, что значит человек, 
Встряхнулся вмиг -- и мощными руками 
Позор с себя торжественно совлек. 
Но цепи мысли и чужого слова 
Не так легко свергаются с души; 
Внедряясь в корень существа живого, 
Их плен сильней, таящийся в тиши. 
Германия, всех мудростей царица, 
Постигшая логический обман, 
Духовных уз творец и мастерица, 
Хитро в их сеть опутала славян. 
Нет, ни мечи, ни пушки, ни сраженья, 
Не в силах плен духовный сокрушить; 
Потребен дух народного движенья, 
Он рвет один софизма нить. 
На высотах священных Велеграда, 
О Прага! мать славянских городов, 
Готовь свой пир! пусть умная громада 
Сойдется здесь славян со всех концов! 
Прими ты их в горячие объятья! 
Пускай они на лоне у тебя 
Восчувствуют, что все они суть братья, 
Что все они единая семья. 
Пусть в памяти у всех славян воспрянут 
И оживут Мефодий и Кирилл!
Пускай для них они вождями станут, 
Как были нам вожди духовных сил! 
Свершай о них святую тризну, 
О деле их, о грамоте твоей; 
Сними с себя и с братьев укоризну 
Неблагодарно изменивших ей. 
Сзывай всех нас на мирны состязанья! 
На праздники Олимпии зови, 
На честные славянски пированья 
Во имя мысли, мира и любви! 
Мечты души меня влекут невольно 
От наших дней к предбудущим векам; 
Мечтам всегда грядущее привольно, 
Но в тех мечтах зародыши делам. 
Когда мир будет Божьим государством 
И правда строго воцарится в нем, 
То племя каждое отдельным царством 
Построится в союзе племенном. 
Возвысит меч, корону, багряницу, 
Собором земским сдержит произвол 
И вознесет пресветлую столицу 
Над светлым сонмом городов и сел. 
Тогда твоя, о Польша, с должной честью 
В союзе том устроится судьба, 
И ты чужим гнушаться будешь лестью, 
Мирвольница французам и раба! 
Славянский дух -- порука возрожденья 
Твоих судеб, твой Фарос, твой Сион! 
Забудь искать на Западе спасенья 
И жди его от родственных племен. 
От племенных страданий мысль стремится 
К страданиям других народов... Там 
К свободной жизни вновь земля родится, 
Красавица и свет другим землям. 
Италия! Душа моя любила 
Тебя всегда, от самых юных дней, 
Ты первою улыбкой подарила 
Меня в цветущей младости моей. 
Под яхонтом твоих небес прелестных 
Я красотам природы навыкал, 
И тайный дар искусств твоих чудесных 
Умом и чувствами разоблачал. 
А твой язык из самых уст народа 
Сказался мне как мой родной язык: 
В нем слышалась души его природа, 
На нем яснел его прекрасный лик. 
Час твоего ударил воскресенья: 
С свободою роднится красота! 
Я полетел на праздник возрожденья, 
И вспомнилась мне юности мечта. 
Я видел их -- народные движенья, 
Я наблюдал, как пламенный народ, 
Стряхнув с себя позор порабощенья, 
Подъемлется и к жизни восстает. 
Как всякий член и меньший сын в народе 
О благе всех и нуждах говорит 
И сердцем рад живительной свободе, 
И ранами отечества болит. 
Как шевеля все души, сердцу вторя, 
Победный гимн, торжествен и один, 
Проносится от моря и до моря, 
От снежных Альп до нижних Апеннин. 
Но нет, увы! тот гимн в сие мгновенье 
Не радостью звучит и торжеством; 
Он в души льет немой тоски томленье 
И жмет сердца упреком и стыдом. 
Италия! опять гроза, ненастье 
На светлое чело наводит тьму; 
Твоим врагам твое немило счастье, 
И злость людей завидует ему. 
Нет и торжеств народных без страданий, 
Италия! -- и нет конца твоим. 
При виде их мне мир родных преданий 
Дал образ свой, чтоб уподобить им. 
Вот богатырь, как Аполлон, прекрасный 
По двум морям раскинул рамена; 
Но члены все разрублены ужасно, 
Вся жизнь его на части роздана. 
Друзья над этой сжалились судьбою, 
День помощи внезапно воссиял: 
Сначала мертвой вспрыснули водою, 
Потом живой -- и богатырь восстал. 
Все тело тут и с ним почти все члены, 
Лишь сердца нет -- заковано в тиски, 
Да левой нет руки для перемены: 
Будь богатырь без сердца и руки! 
И вот по телу стон идет ужасный, 
По членам всем проносится тоска. 
Италия -- тот богатырь прекрасный, 
То сердце -- Рим, Венеция -- рука. 
Недуг мой тверд и осаждает смело; 
Плоть немощна, но дух несокрушим: 
Вот новая вонзилась язва в тело, 
Сил не щадит, и нет покоя им. 
Но чудно то, что есть в моих страданьях 
Сочувствие страданиям времен; 
Прислушаюсь -- и, кажется, в стенаньях 
Италии с моим есть схожий стон. 
Терпенье перешло границу меры; 
С тоски по Риму ошалев, бежит, 
Герой - пустынник с острова Капреры, 
И грозный вопль из уст его гремит: 
Рим или смерть. И громоносным криком 
Сицилию, Калабрию трясет; 
Зовет народ в безумии великом: 
На Рим! на Рим! И раненый падет. 
Не Гарибальди ранен, нет, природа 
Его крепка - и выше ран стоит: 
Та рана в теле у его народа 
Всей скорбию Италии болит. 
О памятны вершины Аспромонте, 
Где кровь его струею пролилась, 
И далеко на южном горизонте 
Она зарей по небу занялась. 
Доколь заря румянить утром будет 
И вечером вершины Апеннин, 
О крови той, конечно, не забудет 
Италии свободной верный сын. 
Лазурь небес зажжется ли багрянцем, 
Иль деву гор воспламенит любовь, 
Иль розы цвет ему блеснет румянцем -
Все сниться будет Гарибальди кровь. 
А этот гимн! Им сердце трепетало, 
Он каждый пир и радость украшал, 
Внимать ему всегда казалось мало, 
В нем каждый звук из сердца вылетал. 
Чем он звучит в Италии, сраженной 
Несчастием той раны роковой? 
По всем прекрасном песнью похоронной, 
Несбывшейся, исчезнувшей мечтой. 
Его судить сбиралися в Турине, 
Италия! Судья ли ты ему? 
Где ж был бы суд? - В Варезе иль в Мессине, 
При Гарильяно иль на том холму, 
Где ранен он? Когда б счастливой долей 
Угодною правдивым небесам, 
Ты обрела Тарпею, Капитолий, 
Ты суд над ним произнесла бы там. 
Тогда свергай его с Тарпеи новой, 
На зрелище Европу созови, 
Но прежде дай ему венок лавровый, 
Двойной венок и славы и любви. 
Суд был бы грозный, страшный и великий! 
Европа вся соединится тут, 
Но ты на нем сберешь ли все улики 
И позвала ли б Францию на суд? 
Не позовешь: надменному ты другу 
Не смеешь право выставить свое, 
Но мы тебе ту сделаем услугу; 
На общий суд мы вызовем ее. 
Я посетил Сардинии в столице 
Ваятеля: Кавуру друг был он. 
Он изваял Евгении царице 
На славу группу, дар Ломбардских жен. 
Две женщины: одна полунагая, 
С распущенной по раменам косой, 
Вся красотой и нежностью сияя, 
С любовию бросается к другой. 
А та стоит в порфире величавой, 
Звезда горит на избранном челе, 
Сияет вся и разумом, и славой, 
Как первая держава на земле. 
Как искренне Италии объятье! 
Душа как грудь обнажена у ней; 
Звездами все ее покрыто платье 
В знак тех даров, что небо дало ей. 
Как холоден разумный тон ответа 
У Франции, как гордо величав, 
Придворного исполнен этикета 
И полного своих сознанья прав! 
Ты в племенах романских первенствуешь, 
О Франция! Над ними верх взяла; 
В искусствах ты им гордо соревнуешь, 
В политике ты их превозмогла. 
Ты им в вожди назначена от Бога 
И начала свершать судеб закон: 
Завидная в истории дорога
Идти в челе своих родных племен! 
Ты с той поры единством укрепилась 
И за свое призванье принялась, 
Как избранной ты власти покорилась, 
Империи порфирой облеклась. 
Зачем, свое постигнув назначенье, 
Нейдешь к нему прямою ты стезей? 
К чему тебе народное томленье, 
Тоска земли, воздвигнутой тобой? 
Не ты ль ее от Альпов и до моря 
Освободить пред миром обреклась? 
Теперь же ей подносишь чашу горя, 
И в сердце, в Рим, бесщадная, впилась?
Твой государь раздул свободы пламя 
В Италии и силы возбудил; 
Народностей воинственное знамя 
В политике он поднял и развил. 
Но властию своею очарован 
И весь прельщен покорностью твоей, 
Он в очередь свою тобою скован 
И платит дань ей мыслию своей. 
Хвала и честь младому поколенью! 
В отечестве и словом и пером 
Оно твердит общественному мненью, 
Что чести долг за Юг лежит на нем. 
Что Риму быть Италии столицей, 
Что силе Франции нет места в нем, 
Что папе срок расстаться с багряницей, 
Что пастырь душ не может быть царем. 
Когда ж слова пойдут в дела без шутки 
И отчего неведенье и страх? 
История наводит предрассудки, 
От прошлых дел есть плесень на умах. 
Духовный чин твой -- первый враг единой 
Италии: за гордость и за спесь 
Отвергнут он народною срединой, 
Чужд Франции и Риму предан весь. 
Пустых честей в томительном угаре, 
Чтобы себя хоть в Риме укрепить, 
Он силится к спадающей тиаре 
Хотя клочок порфиры прицепить. 
Обузил он мысль веры христианской 
И, в Рим втеснив вселенской церкви мир, 
Забыл права свободы Галликанской
И в папе зрит и церковь и кумир. 
Ко всякому народу равнодушен 
И заключен в своем особняке, 
Лишь внешнему обряду он послушен 
И молится на мертвом языке. 
Италии единство ненавидит, 
Бессмыслен, дик ему народный стон, 
Спасенье душ в одном лишь папе видит, 
А в Риме свой домашний Авиньон. 
Еще враги Италии единой 
Есть у тебя: педанты-мудрецы, 
Протухшие отжившею доктриной, 
Минувшего отсталые жрецы. 
Была пора: народы воевали 
По племенам, чем ближе, тем сильней; 
Взаимно кровь реками проливали 
В пылу своих разнузданных страстей. 
История была полна сначала 
Тех племенных и кровожадных драк; 
Тогда и наша ими бушевала, 
Как резались и русской и поляк. 
Как снежные внезапные лавины, 
Спадали с Альп французские войска
В цветущие Италии долины 
И смерть несли, как водополь река. 
В том королей была и честь и слава, 
Чтоб бедную Италию громить, 
И тем росла французская держава, 
Чтоб кровь ее народа жадно пить. 
От той вражды воинственной и дикой 
Произошла духовная вражда; 
Она в душах закалки невеликой 
Во Франции упорна и тверда. 
Сия вражда приемлет больше власти 
Над малою, бессильною душой, 
Когда ее заносчивые страсти 
Вдруг ослепят губительной мечтой. 
Тут зависть вдруг начнет свое шипенье, 
И ложный страх поднимется грозой, 
И скрытное родится подозренье 
С сопутницей своею клеветой. 
Под фирмою борьбы национальной, 
Под маскою любви к стране своей, 
Подъемлет шум сей сонм страстей печальной 
И, ратуя, мутит умы людей. 
Народного исполнен эгоизма, 
Тщеславием французским одержим, 
Он ложь плодит под видом силлогизма 
И ссорит племя с племенем родным. 
И вот твердят французскому народу 
Те узкие и страстные умы: 
"Италии мы дали в дар свободу, 
Единством ей обязаны ли мы? 
Что если в ней, могучей и единой, 
Мы создадим соперницу себе? 
Не лучше ли на двое с половиной 
Раздрав ее, предать своей судьбе? 
Деление в самой ее натуре, 
А льзя ли прать противу естества? 
Согласие устроить можно ль в буре? 
И дать страстям разумные права? 
К тому же люд ее хитер, коварен, 
Да и когда ж в политике народ 
Другому был взаимно благодарен?" 
Подобный толк печать пускает в ход. 
Но времени мыслительная сила, 
Которой все исправить суждено, 
На этот взгляд опалу наложила, 
И мнение, как ложь, погребено. 
Есть выше мысль: народы ныне лица! 
Любой народ, на поприще земном, 
Свободная живая единица, 
Отмечена особым языком. 
Как Ангелы, они все нужны Богу, 
И Он печать на каждом положил 
И каждому в истории дорогу, 
Как в небесах светилам, начертил. 
Есть светлые и темные меж ними: 
Вожди добра и ангелы небес; 
Каратели в руках с бичами злыми, 
Носители страданий, стонов, слез. 
Всех возрастов: есть мужи, старцы, дети, 
Есть юноши с надеждою в очах; 
Есть мертвые, которым в древнем свете 
История воздвигла саркофаг. 
Народ свободный, вышедший из детства 
И мыслию ведущий сам свой век, 
В своих делах за цели и за средства 
Ответствует, как взрослый человек. 
Когда народ, твой южный соплеменник, 
О Франция, освобожден тобой, 
Получит все -- и каждый современник 
На целый мир увидит подвиг твой, -- 
В народе том союзника и друга 
Приобретешь на вечны времена, 
И впишется в сердцах твоя услуга, 
И будет ими вдвое отдана. 
Тогда в челе племен романских станешь 
Достойно ты, как вождь их и глава! 
Но если ты грехи отцов помянешь, 
Попрешь его священные права, 
Когда ты в нем народный дух обидишь, 
Пророков тьмы ученью покорясь, 
Тогда ты в нем врага себе увидишь 
И разорвешь племен святую связь. 
Поверь: тогда иль рано, или поздно 
Он встанет сам, отважен и един; 
Но на твою неправду взглянет грозно 
И отомстит, как мощный исполин. 
Везде, везде живительный, свободный, 
Как вольный ветр на горных высотах, 
Разносится и веет дух народный, 
Как в огненных Дух Божий языках. 
Блажен, кто дней постиг знаменованьем, 
Очистил слух и вслушиваться мог 
В то бурное народное дыханье, 
В котором к нам на землю сходит Бог. 
Блажен, кто в мире тем дыханьем дышит, 
В ком чутко пульс народной жизни бьет, 
Кто каждый стон и вздох в народе слышит 
И мыслию единой с ним живет. 
Дух Божий сам нисходит на народы, 
И веет в них, и будит к жизни вновь. 
Так древле он живил созданья воды, 
И мир возник, и дух тот был Любовь. 
Но много сил от прошлого враждебных 
Противится божественной любви; 
О горний дух, дай сил своих целебных, 
Воскресни сам в народах и живи!
С Востока весть нам молния примчала: 
Сознать вполне свободу хочет грек; 
Одна душа всю землю взволновала, 
И весь народ единый человек. 
Бавария! Неслыханное горе 
Твой князий род древний испытал: 
Король Оттон гулять поехал в море 
С супругою -- и царство прогулял. 
В успехе тех отважных предприятий 
Британии сам помогает рок: 
Вождь паликаров, Гривас умер кстати 
И Канарис опасно занемог. 
Красуется венец Эллады праздной, 
И короля престол к себе манит. 
Немецких принцев род разнообразной 
На них глаза завистливо вострит. 
И многим мысль лукавая приходит: 
Да чем же я не Греции король?




Сборник Поэм