Константин Случевский - Ларчик



      Памяти А. Н. Майкова

               I

Лет этак тридцать назад, в год холерный,
В мае, в тот трудный и памятный год,-
Как совершили мы странный, примерный,
Очень не хитрый венгерский поход,-
На Петербургской, в невзрачном домишке,
Там, где у нас огороды идут,
Там, где на улицах строят мальчишки
Крепости, рвы и канавы ведут,-
Встав спозаранок, исправно побритый,
Занят работой Петр Павлыч Зубков...
Серый сюртук на нем, дешево сшитый,
Хоть и не стар он, зато и не нов.
При Канкрине был Зубков неотлучным,
Вечным, бессменным присяжным писцом,
Трезвым всегда, не болтливым, сподручным,
Сиднем сидевшим и ночью, и днем.
Знал по-немецки Зубков! Было счастьем,
Что к Канкрину он случайно попал!
Хмурый министр отличался пристрастьем
К тем, кто язык его родины знал.
Писывал ночью Зубков; кончив счеты,
Прочь уходил! Кабинет затворив,
Граф принимался за скрипку, за ноты,
Шелковый зонт на глаза опустив;
И говорили знакомые с домом,
Будто, играя, граф цифры считал,
И музыкальным, особым приемом
Суммы отчетов и смет проверял!
Ну, а Петр Павлыч, за то, что старался,
В милость большую вошел Канкрина,
Лучше других до конца дописался:
Полная ранее срока дана!
С пенсией, с крестиком и по прошенью!
А через год получила жена
На Петербургской в наследство именье:
Дом деревянный в четыре окна.

             * * *

Лет Петру Павлычу меньше, чем кажет:
Будет ему через год шестьдесят!
Бодрый старик! Если зубы покажет,
Чуть ли не все целиком заблестят...
Эти-то самые зубы взлюбила -
Так говорил он знакомым порой -
Марья Петровна! Недолго водила,
Был он ей по сердцу, стала женой.
Прожил он с ней двадцать два года сряду;
Семь дет вдовеет... И в нынешний день
Так порешил он: что стыдно, мол, надо
Хлам разобрать, чердака дребедень.
После кончины года уходили...
Все же Петр Павлы ч решиться не мог
К рухляди старой коснуться: сложили
Руки жены! Нету сил, видит бог!
Ну, да ведь надо! Всю ночь спал он худо,
Все он раздумывал: как приступить
К священнодействию?! Тряпки, посуда!
Много что надо продать, обменить!
Хлам разбирать - это чувство больное!
Вечером думал он; раз принялся...
Свечка горела. Над белой стеною
Очерк каких-то теней поднялся!
Очерк какой-то такой непонятный!
Черные хари! Рогатая тень!
Нет уж, Петр Павлыч, скорей на попятный,-
Лучше поутру и в солнечный день...

            * * *

Утро! Роскошное утро сияло!
Лился в окошко открытое свет!
Два сундучишка рука разбросала...
Экий, однако, в вещах винегрет!
Право! Ты б, Марьюшка, лавку открыла...
Десять сорочек, кусок полотна,
Фунта четыре иссохшего мыла,
Съеденный молью остаток сукна!
Помню: сюртук был такой! Вон и зайка!
Весь он обглодан! Хвоста нет, ушей!
Сбоку написано: Фединька пайка!..
Не дал господь нам своих-то детей!
Ну так чужого она полюбила...
"Хоть бы да нам незаконный какой;
Только бы свой! - так жена говорила.-
Чай, ты несчастлив с бездетной женой?!"
Гм, незаконный?! А если б у ней-то
Был незаконный? Что ж я бы сказал?
Значит, с другим прижила! Значит, чей-то...
Тст! - тихо шепчет Зубков,- я бы взял!..
И отошел он к окну; прислонился
С новою, смутною думой своей;
Над чердаком старый клен опустился
Целою сетью зеленых ветвей.
Думал он ветку достать; потянулся...
Ворон громадный на ветке сидел,
Вскинулся и, увидав, отшатнулся,
Пыль поднял крыльями и отлетел!
Будто бы взглядом вороньим пронзило
Бедное сердце, лишенное сил!
Будто бы в разум дохнула могила,
С черных, едва не ударивших крыл.

            * * *

И продолжает Петр Павлыч работу;
Перебирает бумаги в руках;
Письма он к письмам кладет, счет ко счету;
В старой газете прочел в новостях
Судное дело, когда-то большое...
Вдруг! Что-то брякнуло! Глядь - медальон!
Смотрит: мужчина, лицо молодое,
Темнобородый! Совсем не дурен!
Буквы Ф. Ф.!.. Что за притча? мелькали
Только что, только что вот на глазах
Эти же буквы! на письмах стояли...
Фединькин зайчик! есть Ф. - в подписях!
Где они? Где? Нет, не эти, другие?
В этих, должно быть!.. Не тут, а вот там!..
И захрустели бумажки сухие,
Быстро забегав по нервным рукам...
Подписи, подписи! В подписях было!
Да, да, Ф. Ф.!.. Я видал, сам видал...
А, наконец-таки! Захолонило
В сердце... Недвижим, письмо он держал!
И против воли глаза опустились,
Точно их кто на письмо наводил...
Почерк - чужой! Строчки густо теснились...
Разных размеров и разных чернил!
Молча читает Петр Павлыч, читает:
"Скоро ль приедешь ко мне ты опять?
Быстро наш милый сынок подрастает;
Он уж и "мама" умеет сказать...
Он у кормилицы-бабки остался;
Крепок, здоров и тебя он все ждет...
Только бы тот номерок сохранялся,
Что воспитательный в руки дает".
Это письмо он прочел, и другое,
Третье... и много он их прочитал!
Раз только как-то качнул головою...
Собрал все письма, в пакетик связал,
И, не закрывши окна, не коснувшись
Прочих вещей, долго вниз не сходил,
В тяжком раздумье сошел, не споткнувшись,
И свой пакетик в комод положил.


              II

Вовсе не дряхл и с почтенным сознаньем
Полной свободы за долгим трудом,
Жил наш Петр Павлыч своим состояньем,
Жил он с женой, не нуждаясь ни в чем.
Правда, порой удивлялся он сильно:
Как это деньги всегда налицо?
Гости придут - угощенье обильно;
Дряхло крыльцо - обновится крыльцо!
Также, порою, его удивляло,
Что, ни с того ни с сего, иногда,
К разным родным вдруг жена уезжала,
В дальние даже совсем города!
Вспомнил он тоже, ему так казалось,
Будто он дома лицо то видал,
Что в медальоне теперь красовалось!
Родственник тоже! Мелькнул и пропал!
Ах! И была же жена что колдунья!
Все предусмотрит, умно говорит,
И не капризна, нет, нет, не ворчунья:
Сделает дело, а сделав, сидит.
Ну и ласкаться, ей-богу, умела!
Чтоб щепетильной назвать, а ничуть...
А уж как песни цыганские пела,
Как ямщику-то дуги не согнуть...
Ну, потерял! Значит, было да сплыло!
Память о ней он в душе схоронил...
Раз предложенье женить его было:
Этот пассаж старика оскорбил.
Вдруг оказалось! Да нет! Как же это? ^
Может ли быть? Нет, пойти расспросить...
Только к кому? Все мертвы! С того света
Надо советников в мир пригласить.
Вспомнил о друге своем Поседенском;
Умный, хороший он был господин!
Только уж десять годов на Смоленском...
Как! Неужели я вправду один?
Так-таки вовсе один в целом свете!
И никого, никого не найти,
Кто бы сказался в хорошем совете,
С кем бы мне душу свою отвести!
Он до сегодня того не заметил,
Что одиноким свой век коротал,
Будто бы кто-то и ласков, и светел
Всю пустоту вкруг него заполнял!
И не живым существом заполнялась:
Светлою памятью счастливых дней,
Ею, женою! Жены не осталось -
Бездна открылась - повис он над ней...
Точно как будто бы все провалилось,
Что окружало, ютило в себе;
Зябкою стала душа, оголилась,
Вышла на стужу во всей наготе...
Все это в нем, как впотьмах, проступало
И несознательно мысли гнело...
Надо ж, однако, чтоб лениться стало!
Вдруг, неожиданно, стало светло...

             * * *

Сына сыскать!.. Тут, во что бы ни стало,
Надо тот ларчик дубовый добыть,
Тот, что покойница, как умирала,
В гроб свой велела с собой положить...
Ларчик вдруг вспомнился!.. Малый, зеленый.
Согнут, придавлен на верхних углах;
Скобка! На скобке замочек мудреный!
Как приказала - положен в ногах.
К митрополиту пойти? Разрешенье
Вскрыть мне могилу просить, а потом?..
Нет, прежде справки собрать, без сомнения,
Как отдают в воспитательный дом?
Да! В воспитательный дом снарядиться!
Только б скорее! Чего не забыть...
Крест нацепить! Ничего, пригодится...
Тише, Петр Павлыч, чего так спешить!
Скверный извозчик! Кафтан - из заплаток,
С музыкой дрожки, что камень-то звон!
Вот уж и лебедь в кругу лебедяток
Над воспитательным, выше колонн.
"Что вам угодно?" Швейцар такой видный,
Он в треуголке и весь в галунах;
Взгляд величавый, а голос обидный...
"Где-бы мне справку достать о детях?.." -
"Вам это, что же, кормилицу нужно,
Али дежурного, что ли, спросить?" -
"Да, да, кормилицу..." - "Мне недосужно;
Я вот сынишку пошлю проводить".
Всюду швейцары родятся с задором;
Вынул Петр Павлыч рублевую, дал;
По бесконечно большим коридорам
Юркому мальчику вслед зашагал.
"Здеся во мамки!" Глядит: галерея,
Точно аллея, что в Летнем саду.
В длинных каких-то халатах пестрея,
Были все мамки тогда на ходу.
Час их прогулки... У каждой ребенок;
Вместо повойника белый колпак;
Плач ребятишек и запах пеленок...
Шлепают туфли; размеренный шаг;
Идут одна за другой вереницей,
Говору нет, соблюдается чин...
Счетом - десятки! Рост, плотность и лица
Всяких характеров, всех величин!
Были, что дети, совсем молодые!
Где бы, казалось, ей матерью стать?
Были и бабы, не в шутку седые:
Годы большие; могла б перестать...

           * * *

Только Зубкову и в ум не входило
Мамку позвать! Что же делать? Как быть?
То, что увидел он,- ошеломило,
Только и мог он - глазами водить!
Бабы, в надежде на место, глядели
Прямо в глаза, мимо гостя идя...
"Вы бы кормилицу выбрать хотели?" -
Доктор дежурный спросил, подойдя.
"Нет-с, мне не это... Мне справиться надо...
Ежели сдали дитя: как сыскать?" -
"Это не здесь, а подалее, рядом,
Впрочем, могу я вам правила дать.
Вот - отпечатаны; к вашим услугам;
Ищете разве кого?.." - "То есть... нет...
Брат мой просил..." - с очень ясным испугом
Цедит сквозь зубы Петр Павлыч в ответ.
"Ежели номер у вас не утрачен,
То разыскать не особенный труд;
Впрочем, есть сроки! Тут срок обозначен;
Только расходы обратно возьмут".
Доктор, кивнув головой, удалился.
Вышел Петр Павлыч за двери; сошел
С лестницы, в заднем дворе очутился
И до Казанской дворами добрел.
Правила все прочитал! Не даются...
Сроки пропущены... Где тут сыскать?
Ноги слабеют, в коленках трясутся;
Надо скорее извозчика взять.

             * * *

Если поранить себя где случится -
Тотчас кругом воспаленье пойдет;
Кровь к пораженному месту стремится...
Будто бы знает: работа тут ждет!
Надо чинить! Надо дело поправить...
Есть затаенные силы души,
Вдруг, мимо воли, идущие править,
Если наличные не хороши!
Мы приказанья тех сил исполняем -
И, точно так же, как муху во сне,
Сами не ведая как, отгоняем -
Делаем то, что прикажут оне.
Так это было и с бедным Зубковым:
Свежее чувство раскрытой вины
Быстро задвинулось более новым:
Ищет он сына виновной жены!
Точно корабль, окрылясь парусами,
Ждать неспособен и должен поплыть,
Едет Петр Павлыч, влекомый мечтами,
К митрополиту о деле просить.
К Смольному в лодочке он перебрался,
Шел к Александровской лавре пешком;
Колоколов перезвон раздавался,
Как проходил он над лаврским мостом.
Вот и кладбище в стенах отбеленных...
И из-за стен на дорогу глядит
Много столбов и крестов золоченых,
Мраморы, бронза, порфир и гранит.
Видит: монах-старичок осторожно
С паперти сходит и книги несет,
"Где мне владыку увидеть бы можно?"-
"Митрополита?.. Уехал в Синод".-
"Смею спросить, чтобы вас не обидеть,
Каждый ли день и в какой это час
Митрополита мне можно бы видеть?"-
"С просьбою, что ли? О чем там у вас?"-
"Дело большое к владыке имею..."-
"Он принимает как бог приведет".-
"Где же?" - "А вот, как пройдете аллею,
Просьбу в подъезде дежурный возьмет".
Как было сказано, так и случилось:
Раза четыре пытался Зубков
Лично представиться - не приходилось:
Занят, уехал, заснул, нездоров...
Подал дежурному и удалился!
Ох!.. Уж чего-то он не испытал?
Телом осунулся, весь изменился
За две недели, которые ждал.

            * * *

Вышел - отказ! В синей рясе, воителем,
Видом такой, что скорей уходи,-
Вышел викарий к безмолвным просителям:
Он панагией играл на груди.
На панагии, блестя бирюзою,
Лик богородицы кротко сиял!..
Быстро покончил викарий с толпою...
Только Петр Павлыч один ожидал.
И подошел он к нему, улыбаясь:
"Вы ли коллежский ассесор Зубков?"
"Я-с".- "Я поистине вам удивляюсь,
Что вам тревожить молчанье гробов?
Просите вы: там писанье какое,
Некий документ был в гроб положон!
Трудное дело оно, не простое -
Надо к тому очень важный резон!"
Тут подвернулся какой-то вертлявый,
Юркий чиновник; шушукаться стал;
Взгляд его светло-зеленый, лукавый
Точно лучами Зубкова пронзал.
Точно читать порывался глубоко
В совести, в мыслях, читать наугад!
Хуже и злее вороньего ока
Был этот гадкий, убийственный взгляд!
"Да-с! Так извольте понять: не пригодно
Митрополит приказал вам сказать,
В кладбище рыться, копать всенародно;
Да и примеров таких не сыскать.
Ну и семь лет уж, как вы схоронили;
В пятом разряде, за эти года,
Землю-то всю много раз перерыли,
Чай, и от гроба не сыщешь следа;
Да и холера к тому же, поймите...
Рыться! Зачем? Ни с того, ни с сего!
Ну, так господь с вами! С миром идите,
Пусть прах почиет, не троньте его".
Благословил он Зубкова; непрошен,
Руку свою к целованию дал...
Точно травинка, под корень подкошен,
Чуть не свалился Зубков, где стоял.


               III

Меньше, чем прежде, Петр Павлычу спится,
Хуже гораздо его аппетит;
Ночью слоняется, днем же ложится
Навзничь в кровать и часами лежит.
После обоих тяжелых решений
И напряженья всех нравственных сил,
Быстрых, совсем непривычных хождений
Точно он крылья свои опустил!
Точно он будто о что-то расшибся!
Думал - шел в двери, а вышло - стена;!
В способе, значит, в дороге ошибся...
Видно, другая дорога нужна...
Ларчик жены, как червяк, его гложет!
Должен он, должен тот ларчик достать!
Ларчик железный, и сгнить он не может;
Кой-что узнает, чтоб сына искать...
Сына найдет! Будет холить родного...
Как же за сына-то мать не простить?!
Чувство любви этой ярко и ново -
Стало в сознаньи Зубкова светить!
Звучно часы над стеною стучали;
Маятник шел... словно чьи-то шаги...
С ними и он уходил... и шагали
Разных неясных видений круги...
Люди какие-то! Головы - цифры!
Мамки! У мамок ларцы на руках!
Буквы "Ф. Ф." разбегаются в шифры...
И Поседенский на тощих ногах!
Войско монахов... Они голубые...
И, высоко, как хоругвь несена,
Блещет алмазами звезд панагия!
Но богородица - где же она?
Знать, убежала с монашеской груди!
Ты трепетала так нервно на ней!
Где ж ты, блаженная! "Я не у судей,
Я у простых, у судимых людей!.."
Идут часы, продолжают беседу
И объясненья виденьям дают!..
Мчится Зубков по какому-то следу,
Словно куда-то упорно зовут...
Вот и жена! Очи тяжко закрылись!
Сына за ручку ведет! Мальчик мой!
Как же волосики светлые сбились...
Где ты? Скажи, отзовися, родной?!
Где? Открывает покойница очи!
Взгляд так мучительно, кротко правдив,
Сколько в нем долгой тоски, долгой ночи...
Жив этот взгляд ее или не жив?
Вдруг! Треск и грохот с убийственным воем!
Все заскакало... Виденья чудят...
Полдень... Часы разрешаются боем,
Грузные гири, спускаясь, шипят!
Буря проходит, и тишь наступает...
Песенка чья-то советы дает,
Песенка эта так мило болтает,
Очень разумна и вовсе не лжет:
Тики-так, тики-так!
Ох, чиновник, ты чудак!
Не лежи, брат, не ленись,
Будь бодрее, окрылись!
Не дают - так сам бери!
Но до света, до зари,
Чтоб заря та, заблестя,
Ларчик твой озолотя,
Раньше срока не пришла,
Людям выдать не могла!

Надо страх свой превозмочь,
Надо выйти рано в ночь...
Мягкой, рыхлою землей
Чуть засыпан ларчик твой...
Под травой почти видна,
Спит виновная жена;
Легкий мох ее покрыл!
Он с соседних к ней могил
Надвигался пеленой...
Приходи туда и рой...

Тики-так, тики-так!
Ох, совсем не страшен мрак!
Днем гвоздики там цветут,
Резво бабочки снуют
И роняют с высоты
Блестки крыльев на кресты!
Это все и ночью там
У крестов и по крестам...
Ночь, кому она нужна,
Не страшна, нет, не страшна...

Ты могилку смело рой,
Ты достанешь ларчик твой...
Может статься, выйдет то,
Что вина ее - ничто,
Что жена была верна,
Тут ошибка - не вина;
Надо, надо уяснить,
А без этого - не жить!
"Верь! Тут что-нибудь не так...
Тики-так, тики-так!"


              IV

Значит, могилу разрыть? Преступленье?
Но, если так уж судьбой решено,
Надо, чтоб толк был в работе, терпенье,
Надо как следует сделать, умно.
Ты до лопаты и в жизнь не касался,
Разве что в детстве по лужам копал,
В воду кораблик бумажный пускался,
Сам ты, нагнувшись, его поддувал.
Начал Петр Павлыч к могиле являться!
Горе-задача ему задалась...
Там, на Смоленском, где плотно толпятся
Тьмы мелких крестиков, будто роясь;
Где в мягкой почве к земле наклонились,
Будто бы клюя с могилок зерно!
Где, что ни день, слезы на землю лились,
Вечную память поют так давно;
Где столько лет неплатящих спускали
В землю; где очень немного имен
Похороненных на доски вписали;
Где, по соседству, отдел отведен
Самоубийцам, а подле зарыты
В поле преступники, что казнены
И, по приказу, как следует скрыты,-
Там почивали останки жены.
Подле канавки с водой красноватой,
С ярью железистой, с слизью по дну,
Пара березок с листвой кудреватой
Лезла, как только могла, в вышину,
Чтобы из этой юдоли тяжелой
Старого кладбища выбраться вон!
Грустный характер судьбы невеселой
Нами на кладбищах запечатлен!
И уж в каких суетах небывалых
Кладбища эти в движенье придут,
В час пробужденья, когда залежалых,
В час воскресенья, вставать позовут?!

              * * *

Ходит Петр Павлович и изучает;
Как глубоко опускают гробы?
Многих едва на аршин покрывают;
Часто соседних могилок горбы
К вырытым ямам подходят краями!
Значит: копнуть ему раз или два -
Тут и откроется гроб под ногами,
Травкой и мохом прикрытый едва.
Ну а жена подле самой канавки!
Если в канавке начать, да от дна?
Тотчас наткнешься - не надо и справки,
Тут и окажется - будет жена.
Всех их кладут головами к востоку;
Значит, тут ноги! А ларчик в ногах!
Здесь надо рыть мне, у дерева, сбоку!
Может, под деревом, в самых корнях?
Но ведь не рыться же просто руками!
Если с лопатой прийти! - не идет,-
Встретишься, сцепишься со сторожами,
Спросят: зачем? Любопытный народ.
Ну, да лопат тут имеется много...
Знаю места, где их кучей кладут!
Только чтоб вдруг не случилась тревога,
Если одной из лопат не найдут!
Вот что я сделаю, вот как устрою:
Я, коль удастся, одну приберу,
Подле могилы в канавке зарою...
Станут искать на заре, поутру,
Через неделю о ней позабудут,
Скажут: пропала, не ведают как!
Наговорившись - другую добудут...
Да, несомненно, и быть тому так.
Сказано - сделано! Скрыта лопата.
Надобно только скорее решить,
В ночь или с вечера? В ночь темновато,
Но - тем труднее замеченным быть.
Разве сегодня? Зубков улыбнулся!
Право, подумал он, точно спьяна
Брякнул такое! А нет, так рехнулся,-
Да ведь сегодня на небе луна!..
И, порешив ожидать новолунья,
Стал он раздумывать: как бы помочь
Горю другому: кухарка-болтунья,
А ведь уйти-то ему на всю ночь

            * * *

День он подумал, другой поразмыслил:
Дачу он, видите, дачу наймет,
Все он предвидел, и все он расчислил,
Как Пелагею отправить вперед.
Дачу наметил он за Колтовскою,
За сорок за три рубля сговорил,
Дал и задаток нескудной рукою
И Пелагее о том сообщил.
"Мне, Пелагеюшка, видишь, большое
Место выходит; да только не там,
Где обещал мне директор! Другое!" -
"Счастье вам, батюшка, видно, к местам!" -
"Только тут нужно сначала подспорье;
Новый начальник, он барин большой;
Дача своя у него, там на взморье,
Ну и живет он в ней, за Колтовской".-
"Значит, к нему вы все время ходили?" -
"Как же, к нему. Надо чаще бывать:
Вот если б подле, сказал он, мы жили,
Можно бы скоро дела-то решать...
Я и сыскал, Пелагеюшка, дачу!" -
Как же, Петр Павлыч, а дом-то куда?" -
"Только на лето... Я больше истрачу,
Ежели ездить туда да сюда!" -
"Значит, Петр Павлыч, начальник-то новый
Подле нас будет?" - "Да, с версту их дом;
Дом их большущий, подъезд в нем дубовый;
Сад, обведенный решеткой кругом!
Лестница - мрамор! Везде позолоты!
А по шкапам все дела да дела..."-
"То-то лакеям, Петр Павлыч, работы?" -
"Всяким лакеям там нет и числа!
Стены-то все под чудными коврами..."
Долго кухарке Петр Павлович лгал,
Слушал себя! Для уборки с вещами
Времени только неделю ей дал.
"Ты, значит, к ночи там будешь с вещами;
Я же останусь в дому, приберу,
Позапираю замки все ключами,
Да и приеду к тебе поутру..."

             * * *

День наступил. Он с утра облаками
Небо завесил, дождем окропил.
Взяв ломового, Петр Павлыч с вещами
Бабу отправил и в церковь сходил.
В пятом часу на кладбище явился.
Мог бы, конечно, он позже прийти...
Ну да уж если на дело решился-
Лучше, как сделаешь больше пути;
Чтоб затруднительней было вернуться,
Лучше подальше вперед забежать,
В самое дело войти, окунуться!
А окунулся - так надо всплывать!
Небо прояснилось, взморье сияло!
Реяли бабочки между крестов!
Несколько сразу повсюду мелькало
В траурных ризах служивших попов.
Где панихиду они голосили,
Где совершали они литию;
Бабы какие-то искренно выли,
Сыпали вдоль по могилкам кутью!
Черные ризы, блестя галунами,
Двигались медленно в яркой пыли,
В полной вражде с голубыми тонами
Светлой окраски небес и земли.
Вот и исчезли они! Вот уходят
Люди с могилок; пошли по домам!
Солнце садится, румянец разводит
По оперившим закат облакам...

            * * *

Первая звездочка чуть проглянула;
Нехотя,- но потемнел небосклон!
Кладбище тяжким туманом дохнуло,
Сон, снизойдя, опустился на сон!
Так стали густы, белы испаренья,
Что хоть рукою туман зачерпнуть!
Крестики всплыли поверх наводненья,
Близки к тому, чтоб совсем потонуть!
Точно земля из-под них уплывала,
Кладбище шло, уносилось вперед
И, уползая, в пары обращало
Весь этот спящий, безличный народ!
Все эти страсти, мученья, печали
Молча, без обликов, тучей густой,
Морем молочным из недр проступали
И уплывали в прохладе ночной...
Щелк!.. То лопата по камню скользнула,
В рыхлую землю глубоко прошла;
Дерево вплоть до вершины качнула,
Ближние корни его порвала!
Темные листики дрожью дрожали,
В мертвом тумане в смятенье пришли...
Мертвые, те, что под деревом спали,
Так раскачать их никак не могли!
Нет! Тут живой человек замешался,
В этой юдоли молчанья и сна!
Вслед за ударом удар раздавался...
Малость еще, тут и будет жена...
Гробокопатель с лопатою слился,
Точно все нервы в лопату прошли...
Цепкою мыслью в железо внедрился!
Видел железом в потемках земли!
Точно ему из могилы светилось...
Острый, пунцовый огонь проступал...
Вдруг, ему кажется, будто спустилось
Что-то к нему на плечо... Он припал...
И не шевелится... Слух напрягая,
Скорчился... трепетно дышит старик...
Ну уж явись кто в ту пору, мешая,
Он бы схватился с ним, страшен и дик...
Он бы убил, если б что!.. Все молчало!
Кладбище шло, уносилось вперед
И, уползая, в пары обращало
Весь свой покорный, безмолвный народ.
Колокол где-то ударил! Скатилась
Подле земля с свежей кучи долой...
Ну, за работу! Работа спорилась...
Вон он, костей догнивающих слой!

           * * *

Бурые кости местами торчали...
Сбиты и спутаны, как ни взгляни...
В это-то время с небес запылали
Дальней зари золотые огни!
Точно испуганы и озабочены
Тем что: зачем их на свет извлекли,
Кости, по темной земле раззолочены,
Пурпуром ярким в ответ зацвели!
Розовый день широко занимался,
Теплым румянцем туман наливал,-
Будто туман мертвецом притворялся,
Будто он бледным совсем не бывал!
Капли росы зацвели, что рубины,-
Утренним солнцем кругом зажжены,
В травах, на листьях берез и рябины
И - на бессвязных останках жены!
Стала работа... Прервалось движенье;
Ларчика нет! Да и как ему быть?
Кости? Да что же костям-то? Прощенье!
Спи, дорогая! Скорее зарыть...
Раз еще видел тебя!.. Заровнявши
Землю; засыпав лопату землей,
Моху, чтоб след затереть, набросавши,
Двинулся быстро Петр Павлыч домой!..
Вышел задами к каким-то амбарам...
На Колтовской Пелагея ждала
И с кулебякою, и с самоваром...
Да, было дело - да ночь унесла!..




Сборник Поэм