Торквато Тассо - Освобожденный Иерусалим



      Песня четвертая

             1

В то время как готовятся поспешно
Орудия для взятия Солима,
Наш вечный враг на христиан бросает
Пылающие ненавистью взгляды.
При виде рвенья дружного рабочих
Он яростно кусает сам себя
И, словно бык, смертельно пораженный,
Неистово мычит, ревет и стонет.

             2

Он только об одном и помышляет:
На христиан все беды устремить;
И своему ужасному совету
Собраться он велит в чертогах черных.
Безумец - кто Всевышнего, веленья
Поколебать бессильно злобой хочет,
Кто с Ним себя равняет и Его
Неотвратимых молний не страшится.

             3

Глухая заунывная труба
Сзывает населенье тьмы кромешной,
И Тартар, мощным зовом потрясенный,
Шлет отклики из черных бездн своих.
Не так сильны раскаты грома в небе,
Не так земли ужасны содроганья,
Когда воспламененные пары
Из тайников ее исхода ищут.

             4

Являются владыки преисподней.
О, Небо, что за страшные виденья!
Запечатлен в глазах их смертный ужас.
У некоторых тело человечье,
Но пара лап звериных вместо ног;
На голове их вьются вперемежку
И волосы и змеи; весь в изгибах
Их необъятный раздвоенный зад.

             5

Тут гарпии огромные, центавры,
Прожорливые лающие сциллы,
Горгоны, гидры, сфинксы и пифоны;
Химеры, что и дым и пламя вечно
Из пасти извергают; и циклопы,
И герионы - тысяча чудовищ,
Невиданных под небом и земному
Воображенью даже недоступных.

             6

Все размещаются: одни - налево,
Другие же направо от престола;
А мрачный повелитель - посредине
С тяжелым, грубым скипетром в руке.
На гордой голове его два рога,
И выше величайшей он горы:
И Кальпа, да и сам огромный Атлас
Холмами перед ним бы оказались.

             7

Величием ужасным озарен
Его свирепый и надменный облик,
И взгляд, подобный гибельной комете,
Смертельным ядом глаз его сверкает.
Противная густая борода
Собой всю грудь косматую закрыла;
Как бездна, открывается широко
Испачканный нечистой кровью рот.

             8

Зловонное дыханье изо рта
Чумой, с огнем и дымом, вылетает:
Так Этна извергает из своих
Воспламененных недр смолу и серу.
Безмолвствует в испуге лютый Цербер
От голоса его; немеет Гидра;
Коцит не катит волн своих, и вторит
Встревоженная бездна грозным звукам.

             9

"Вам, боги ада, родиной своей
Считающим надсолнечные страны,
Вам, из чертогов вечного блаженства
Низвергнутым в ужасные темницы,
Не стану я напоминать о нашей
Борьбе со злобным, мстительным тираном:
Всевышний Судия, Он правит миром,
А мы удел мятежников несем.

             10

Взамен лучей негаснущего дня,
Взамен светил, где некогда мы жили,
Он заключил нас в этой мрачной бездне,
Откуда нет к блаженству нам возврата.
Но горшее еще воспоминанье
Усиливает казнь мою и муки:
В бессмертную обитель Он призвал
Ничтожное творенье - человека!

             11

И все еще Ему казалось мало:
Чтоб покарать нас пуще, предал смерти
Он Сына Своего. И Сын явился
И Тартара преграды сокрушил.
Переступив порог владений наших,
Он грешных душ лишил нас дерзновенно
И на небо вернулся в торжестве
Победы и над смертью, и над Адом.

             12

Но для чего опять тревожить раны?
Кому Его неправды неизвестны?
В какую пору и в какой стране
Переставал глумиться Он над нами?
Должны забыть мы старые расчеты:
Нам новая готовится обида.
Э, разве вы не видите, как все
Народы подчинить себе Он хочет?

             13

И прозябать в бездействии мы будем?
Не вспыхнете вы пламенем мятежным?
Потерпим мы, чтоб нашего тирана
Росла и крепла вера? Чтоб на новых
Его именовали языках
И славили бы в новых песнопеньях?
И чтоб на новом мраморе и меди
Его изображенья вырезали?

             14

Потерпим, чтоб богов низверг Он наших,
Чтоб наши алтари присвоил Он,
Чтоб Он один внимал людским молитвам
И благовонный дым один вдыхал бы?
А нам, свободно в храмы проникавшим,
Пристанища не будет на земле,
И повелитель ваш, лишенный дани,
Владычествовать будет над пустыней?

             15

Нет. Я клянусь отвагой, что издревле
Еще живет и дышит в нас. Мы разве
Не те, какими были, у Небес
Оспаривая власть во всеоружье?
Что мы в борьбе не устояли, это
Я признаю; но замысел был смел.
Счастливейший стяжал победу, нам же
Непобежденная осталась доблесть.

             16

Но что же я удерживаю вас?
Вперед, мои товарищи, моя
Твердыня и опора! В колыбели
Могучего врага уничтожайте:
Гасите тот огонь, что, разгораясь,
Грозит всю Палестину охватить;
Смешавшись с христианами, готовьте
Погибель им и хитростью и силой!

             17

Одних удел - скитальчество; других
Пусть насмерть поразят удары ваши;
А прочие рабами женских чар
Пусть день за днем в постыдной неге чахнут.
Восстав друг против друга, христиане
Друг друга пусть на части рвут и режут.
Пусть весь их стан с лица земли сметется
И сгинут без остатка их следы".

             18

Он говорил еще, а духи ада,
И злобою и местью пламенея,
Стремятся уж из недр глубокой ночи
К обители полуденных лучей.
Так ветры непогожие и бури,
Мятежно вылетая на простор,
Темнят лазурь небесную, земле же
Стихийное несут опустошенье.

             19

Покинув ад, на крыльях распростертых
Они рассеиваются по свету
И в хитрых изощряются уловках
На гибель человеческому роду.
О Муза! Назови мне тех, чьи руки
Орудиями козней послужили:
Ты знаешь их; молва их разгласила,
Но отклики едва до нас дошли.

             20

Престол Дамаска занимал в то время
Кудесник знаменитый Хидраот;
Он с юных лет гаданьем увлекался,
И страстью стала пагубная склонность.
Но в знаниях обманчивых что пользы,
Когда ему исход войны неведом?
Ни звезды в небесах, ни Ад кромешный
Не открывают истины ему.

             21

О, жалкое неведение смертных!
Как тщетны их суждения, какой
В их свете мрак! Властительный гадатель
Предсказывал, что рати христианской
Готовит Небо гибель на Востоке.
Он видит египтянина уже
Увенчанным победою и хочет,
Чтоб лавры разделил его народ.

             22

Но зная, как отважны христиане,
Боится он, чтоб слишком дорогою
Победа для него не оказалась;
И размышляет он, каким бы средством
Ослабить их сначала, а потом
Победу довершить одним ударом.
Тогда ему злой дух внушеньем гнусным
Вливает в сердце новую отвагу.

             23

Находит Хидраот вернейший способ
Осуществить свой замысел коварный.
Есть у него племянница: на всем
Востоке пальма первенства за нею
По красоте и прелести; она же
Все тайны чародейства изучила.
Ее-то Хидраот и выбирает
В сообщницы; зовет и говорит:

             24

"Любимица моя и ученица,
Меня опередившая в уроках!
Ты под покровом женственности нежной
И опытность и мужество таишь:
Нужна твоя мне помощь, чтоб успешно
Намерение важное исполнить;
Пусть только эта верная рука
Дотянет нить моей искусной пряжи.

             25

Иди во вражий стан и там яви
Все женские приманки и соблазны.
Проси, моли смиренно со слезами,
Перемежай со вздохами слова!
Не устоит упорнейшее сердце
Перед красой заплаканной. Прикрой
Стыдливостью своих желаний смелость
И ложь цветами истины окрась.

             26

Прельсти сперва Готфрида, если сможешь.
Тобою опьяненный, пусть забудет
Он для любви и славу и победы;
А если не поддастся, увлеки
Воителей нежнейших за собою
Туда, откуда им уж не вернуться!"
И, дав наказ подробный, заключает:
"Дерзай на все, и все тебе простится".

             27

Своей красой и юностью гордясь,
Армида принимает порученье.
Едва лишь тени первые ложатся,
Она тропою тайною уходит.
Во всеоружье чар, она как будто
У ног своих уж видит всех героев.
Чтоб объяснить ее уход народу,
Его пустыми россказнями тешат.

             28

И вот уже Армида в тех местах,
Где ставки христианские разбиты.
Ее встречает ропот изумленья,
Восторгом загораются глаза.
Так яркий блеск неведомой кометы
Приковывает к небу взоры смертных.
Толпа вокруг прекрасной чужестранки
Желает знать, что привело ее.

             29

Такого чуда Греция доныне
Среди своих красавиц не являла.
То светятся едва под легкой тканью,
То вырываются наружу, ярко блещут
Ее волос изгибы золотые.
Так солнце нам лишь бледные лучи
Сквозь тучку шлет; но тучка уплывает,
И солнечным огням уж нет преграды.

             30

Подхватывая волосы ее,
Играет ими ветер, как волнами.
Под веками опущенными взор,
Скупясь, дары любви и неги прячет.
Пылает нежно-розовый румянец
На чистой белизне ее лица;
Но на губах, дыханьем сладким полных,
Нет белизны: румянец яркий только.

             31

Белеет алебастровая шея,
Засада и убежище Амура.
Подъем и склон двух полушарий видны
Лишь частию; другую часть скрывает
Ревнивое, завистливое платье:
Не для мечты, для взгляда лишь препона;
Воображенье смело в тайники
Чарующих приманок проникает.

             32

Как светлый луч проходит чрез волну
Иль чрез кристалл, не рассекая их,
Так темные и плотные покровы
Пронизывать воображенье может.
Оно средь сокровеннейших чудес,
Любуясь ими, бродит своенравно
И образно рисует их желанью,
Его еще сильнее распаляя.

             33

Армида приближается к толпе,
Открыто восхищающейся ею.
Она все примечает, но как будто
Не примечает вовсе ничего.
Лишь в сердце улыбается, считая
Заранее успехи и победы.
Готфрида нужно видеть ей: на зов
Спешит Готфридов младший брат Евстахий.

             34

На блеск ее божественной красы
Бросается воитель безрассудный
Крылатому созданию подобно,
Что обретает смерть в лучах желанных.
Поближе увидать глаза он хочет,
Прикрытые стыдливою рукою;
Их пламенем охваченный внезапно,
Со смелостью любви и юных лет

             35

Он говорит: "О госпожа, коль смею
Так звать тебя, по виду неземную!
Нет, небо никогда еще столь щедро
Не наделяло слабого созданья.
Зачем ты здесь? Откуда ты пришла?
И с добрыми ль, с недобрыми ль вестями?
Кто ты? Почтить ли мне тебя как гостью,
Иль как перед богиней пасть во прах?" -

             36

"Твоя хвала не по красе злосчастной:
Во мне не только смертную ты видишь;
Перед тобой умершая для счастья
И для скорбей живущая еще.
Из чудных стран пришелица, я здесь
Ищу для целомудрия приюта.
О доброте Готфрида всюду слыша,
Хочу ему свое доверить горе.

             37

О, если ты великодушен вправду,
Открой мне доступ к этому герою!" -
"Кому же быть, - Евстахий отвечает, -
Проводником к Готфриду и твоим
Защитником, как не его же брату?
Не тщетно ты, прекрасная, просила:
За брата я ручаюсь; как моей
Рукой, располагай его влияньем!"

             38

Они идут к Готфриду, от толпы
Укрывшемуся с близкими друзьями.
Отдав ему почтительный поклон
И скромно покраснев, молчит Армида.
Герой ее приветливо встречает
И мнимый страх рассеивает лаской.
Тогда, чаруя голосом своим,
Предательскую речь она заводит:

             39

"Непобедимый государь, чье имя
Со славою звучит во всей вселенной
И в чьих цепях неслыханное счастье
Находят побежденные народы!
Везде твоя известна добродетель,
Врагами даже чтимая твоими;
Внушая им доверие к тебе,
Она их шлет искать твоей защиты.

             40

Хоть родилась я в лоне веры той,
Что, низложив, ты хочешь уничтожить,
Я все же у тебя просить решаюсь
Наследия моих державных предков.
Другие против ярости врагов
Зовут на помощь дружескую руку,
А я врагов зову на кровь родную,
На кровь, что поклялась меня сгубить.

             41

Тебя молю и на тебя надеюсь;
Утраченный престол один ты в силах
Мне возвратить. Гроза врагов, пусть будет
Твоя рука опорой для несчастных.
Не меньше, чем твои победы, станут
Хвалить твои щедроты и к престолам,
Поверженным тобой, еще один,
Тобою ж восстановленный, прибавят.

             42

Из-за моей, быть может, веры ты
Мои мольбы с презрением отвергнешь!
Но, веру исповедуя иную,
Я верю в добродетели твои.
Свидетель Бог, что с праведнейшей просьбой
К тебе еще никто не обращался.
Но лучше повесть выслушай о том,
Какие я гоненья претерпела.

             43

Отец мой, Арбилан, царил в Дамаске.
Не царское дитя, он на престол
Взошел как муж прекрасной Хариклеи.
Я матери своей, увы! не знала.
Ее глаза закрылись в то мгновенье,
Когда мои чуть увидали свет,
И день, что озарил ее кончину,
Был днем, мое рожденье озарившим.

             44

Едва с тех пор минуло пятилетье,
Как и отца постигла та же участь.
Телесную бросая оболочку,
Он и бразды правленья, и мои
Младенческие годы вверил брату:
Так нежно он любил его, так много
Ему благодеяний оказал,
Что в верности его не сомневался.

             45

Под бременем двойным, вначале дядя,
Казалось, о моем лишь думал счастье:
Дивил он весь Восток своей ко мне
Поистине родительской любовью.
Быть может, под личиной благородства
Он уж тогда был полон черных мыслей;
Меня ж в невестки проча, может быть,
Далек еще он был от преступленья.

             46

Росла я; рос двоюродный мой брат,
Упрямое и грубое созданье.
Под внешностью мерзейшею таится
Такое же и сердце у него;
В нем скупость уживается с гордыней;
Развратный, необузданный, собою
Чудовищную смесь одних пороков
Без тени добрых чувств являет он.

             47

Такого-то супруга для меня
Мой опекун заботливый готовил!
Не раз он возвещал мне, что должна я
С ним разделить и ложе и престол.
На всякие пускался он уловки,
Но вырвать роковое обещанье
Не удалось ему: я неизменно
Отказом иль молчаньем отвечала.

             48

Но, наконец, однажды он уходит
С таким зловещим видом от меня,
Что я свою страдальческую повесть
В его лице, как в зеркале, читаю.
И с той поры ужасные виденья
Мой сон тревожить ночь за ночью стали,
А роковой испуг запечатлел
В душе грядущих бедствий ожиданье.

             49

Тень матери являлась часто мне
Под облаком печали. Ах, как мало
Напоминало бледное лицо
Знакомые черты ее портретов!
И говорила мне она: "Беги,
Дитя мое, беги от страшной смерти!
Уж вижу я отраву и кинжал
В предательской руке; беги скорее!"

             50

Но что мне было в этих предсказаньях
Погибели, меня подстерегавшей?
Неопытная, робкая, к кому
За помощью могла я обратиться?
В чужих краях вымаливать подачку
Казалось мне ужасней смерти. Да,
Я предпочла бы дни свои окончить
В местах, мое рожденье увидавших.

             51

Несчастная, боялась смерти я
И от нее бежать не смела. Выдать
Боялась эту самую боязнь
И час своей погибели ускорить.
Так, полная тревоги и смятенья,
Влачила я унылый жребий свой:
Как будто меч над головою видя,
Я каждый миг ждала его паденья.

             52

Но вот (благодарить ли мне судьбу,
Иль надо мной она лишь посмеялась?)
Один отцом воспитанный придворный
Является тайком и возвещает,
Что смерть моя уж дядей решена
И приговор исполнен будет скоро:
Тирану сам же дал он обещанье
Отравленный мне кубок поднести.

             53

Одно лишь бегство будто бы спасет
Меня от занесенного удара.
И, предлагая мне свои услуги,
Он ободрить старается меня.
Мне ничего не остается больше,
Как ввериться советчику; и я
Бежать решаюсь в ту же ночь далеко
И от родной земли, и от тирана.

             54

Ночь настает и замысел наш кроет
Безмолвной тайной мрака своего.
Я ухожу, со мною две служанки,
Две спутницы в неведомых скитаньях;
Но влажный взор невольно обращаю
К местам, где первый день мне улыбнулся
Прикованные к виду дорогому,
Насытиться не могут им глаза.

             55

Туда меня все помыслы влекут,
Но каждый шаг оттуда удаляет.
Так в бурю мореход глазами ищет
От взора убегающую землю.
Без сна и ночь, и день, ее сменивший,
Мы по местам неведомым блуждали
И, наконец, до замка добрели
Совсем уж на краю моих владений.

             56

То замок был Аронта, моего
Спасителя, бежавшего со мною.
Предатель между тем, узнав, что жертва
Его исчезла, в бешенство приходит
И тут же с плеч своих сложить вину
Решает на меня и на Аронта:
Обоим нам приписывает он
Задуманное им же злодеянье.

             57

Как будто подкупила я Аронта
Ему напиток с ядом приготовить,
Чтоб, от его избавившись надзора,
Не знать запрета в склонностях преступных;
В пылу постыдной страсти отдавалась
Я множеству любовников как будто.
О, молния сожгла б меня скорее,
Чем осквернила б я святую честь!

             58

Что, пожелав моих сокровищ, варвар
Убить меня решил, мне это больно;
Но что он честь мою пятнает, ах,
Какая рана с этою сравнится!
Перед моими подданными в страхе
В обман хитро их вводит нечестивец,
Чтоб мнимою виною удержать
На мщение поднявшуюся руку.

             59

Взойдя на мой престол и на себя
Венец мой возложив, он, кровопийца,
На том еще не думает мои
Невзгоды и несчастия покончить.
Аронта сжечь сулит он в замке, если
Тот сам его оковам не предастся;
А мне и тем, кто делит жребий мой,
Он даже не войной грозит, а плахой.

             60

Он хочет, говорит, в моей крови
Омыть позор, ему мной нанесенный,
И дому моему вернуть ту честь
И мощь, которых я его лишила.
На деле же он одного боится:
Утратить скипетр, мне принадлежащий;
И, только сжив меня со света, может
Он власть свою упроченной считать.

             61

Ах, в замыслах своих не преуспеть
Не может он! И без твоей поддержки
Придется, государь, мне не слезами,
А кровью укротить его жестокость.
Несчастная, невинная, без средств,
Без помощи, склоняюсь я к твоим
Ногам, твои колена обнимаю
И возвратить мне честь и жизнь молю.

             62

Рукой твоей, в возмездье справедливом
Смиряющей и гордость и нечестье,
Святынею твоею заклинаю:
Не отвергай моих молений жарких!
Пусть жалость благодетельного сердца
Мне сохранит и дни и скипетр. Жалость!
Нет, государь, я умоляю только
Тебя о правосудии разумном.

             63

Ты чувством справедливости и мощью
Все исполнять, что хочешь, одарен:
Меня спасая, ты приобретаешь
Себе, как мне, покорный край. Довольно
Мне от тебя десятерых героев.
Со мной в Дамаск отправившись, сумеют
Они меня и преданным вельможам,
И верному народу возвратить.

             64

Один из важных жителей Дамаска,
Заведующий входом потаенным,
Ворота отворить мне и ввести
Украдкой во дворец меня берется:
Он за успех ручается, коль помощь
Я от тебя хоть слабую добуду;
Ему она дороже целой рати,
Так ценит он отвагу христиан".

             65

И, смолкнув, ждет Готфридова ответа;
Но и в ее молчанье продолжает
Настойчивость мольбы ее звучать.
Колеблется Готфрид: боится он
Коварства сарацинов, ибо знает,
Что верен людям только верный Богу;
Но свойство душ великих, доброта,
В нем все одолевает напоследок.

             66

И кое-что еще его вниманье
Приковывает к бедствиям царевны.
Он чувствует, как важно для него
Иметь в своих руках престол дамасский:
Властительница новая, конечно,
Пути ему признательно откроет,
В намереньях поможет и доставит
Оружие, припасы и казну.

             67

Пока Готфрид, взволнованный рассказом,
С поникшей головой, соображает
И взвешивает доводы, Армида
С него не сводит глаз в недоуменье:
Молчаньем продолжительным ее
Все больше он смущает и тревожит;
Но, наконец, в смягченных выраженьях
Решительно отказывает ей.

             68

"Когда бы, госпожа, то предприятье,
К которому призвало Небо нас,
Мечей и рук не требовало наших,
Могла б вполне на нас ты положиться.
Но мы должны спасти народ Господень
И стен святых восстановить свободу.
Великий был бы грех ослабить войско
И шествие победное замедлить.

             69

Даю тебе обет, и пусть он будет
Тебе залогом, что, когда удастся
Нам вырвать из неволи эти стены,
Возлюбленные Небом, мы тотчас
Последуем сердечному порыву
И возвратим тебе престол отцовский.
А если б я тебе поддался нынче,
Отступником я стал бы нечестивым".

             70

Армида молча голову склоняет
И, в землю взор вперив, стоит недвижно;
Потом, глаза омоченные к небу
Подняв, взывает с горестью глубокой:
"Несчастная! Ах, в целом мире жребий
Найдется ли плачевней моего!
Скорее все изменится в природе,
Чем перестанет гнать меня судьба.

             71

Надежды, значит, нет: напрасны слезы;
К моленьям глухо сердце человека.
Быть может, не разжалобив тебя,
Разжалоблю тирана я скорее?
Суровостью тебя корить не буду:
В моих напастях Небо лишь виновно;
Оно твою ожесточает душу
И непреклонным делает тебя.

             72

Нет, государь! Не ты мне, нет, а рок
Отказывает в помощи молимой.
Жестокий, беспощадный рок, возьми же
Остаток жизни ненавистной! Ах!
Тебе казалось мало на сиротство
Меня обречь в младенческие годы:
Еще с престола нужно было свергнуть
И в грудь вонзить отравленный кинжал.

             73

Прочь, прочь отсюда, где не позволяет
Мне дольше оставаться честь моя.
Прочь, но куда? Где скрыться злополучной
От ярости тирана? В целом мире
Мне не найти убежища такого.
Но что ж колеблюсь я? Перед собой
Я вижу смерть и к ней иду, чтоб этой
Рукой предупредить ее удары".

             74

Она молчит; в ее глазах - печать
Исполненной достоинства досады.
По виду и скорбя и негодуя,
Она уйти и вправду будто хочет.
А слезы, слезы гнева и печали,
Текут неудержимо и обильно,
И кажется от солнечного блеска,
Что сыплются жемчужины из глаз.

             75

И все лицо омочено слезами.
Такою нам является лилея,
Когда еще чуть брезжит в небе утро
И чашечка ее сверкает ярко
Алмазными слезинками Авроры;
А ветерок, способствуя расцвету,
К ней в лоно пробирается и нежит
Ее дыханьем сладким, как влюбленный.

             76

Но из ее волшебных слез родится
Таинственное пламя, что в сердца
Мужские проникает, самовластно
Охватывает их и зажигает.
Амур! Кто от тебя пощаду видел
И пламенем твоим кто не горел!
Но ты, благоприятствуя Армиде,
Свои же чудеса усугубляешь.

             77

Ей лживою печалью удается
Растрогать всех, и все в одно решают:
"Чтоб быть таким неумолимым, нужно
Тигрицею быть вскормленным, родиться
В мрачнейших недрах Альп иль морем гневным
Быть выброшенным на берег пустынный;
Как может он, жестокий, огорчать
Такую красоту отказом грубым!"

             78

Пока так ропщут все и не дерзает
Никто заговорить, Евстахий юный,
Любовью весь горя и состраданьем,
Становится перед Готфридом смело
И речь ему такую держит: "Брат,
Чрезмерную суровость и жестокость
Ты проявил бы, если бы не сдался
На наши убеждения и просьбы.

             79

Само собой понятно, что вождям
Для посторонних дел не подобает
Бросать на них лежащие заботы;
Но мы, что за самих себя в ответе,
Во всем своей отваге лишь подвластны
И ни над кем главенства не имеем,
Мы можем дать тебе десятерых
Воителей за правду; выбирай!

             80

За красоту и за невинность мстить -
Не значит ли за Небеса сражаться,
И смертные останки нечестивца -
Всевышнему не дар ли благородный!
Нет выгоды мне в этом славном деле,
Но я ему по долгу отдаюсь:
Стоять за женщин слабых, беззащитных
Поклялся я и клятве буду верен.

             81

О, если бы во Франции ль, в иной ли
Стране благовоспитанной сказали,
Что в деле столь прекрасном убоялись
Мы будущих напастей и трудов!
Нет, лучше я сниму и шлем и латы!
Воители без доблести, долой
Оружие, что мы же оскорбили,
Долой и обесчещенное званье!"

             82

Сказал он; все сподвижники ему
Согласно выражают одобренье;
Потом, его же следуя совету,
Настойчиво Готфрида убеждают.
"Я должен, - говорит он, - уступить,
Но помощь будет не моя, а ваша.
Однако если верите Готфриду,
Умерьте рвенье пламенных сердец".

             83

В словах Готфрида видят дозволенье
Того, что он лишь терпит поневоле,
И каждый жаждет в выборе удачи.
Чего не смогут слезы красоты?
Чего не смогут речи, если их
Прекраснейшие губы произносят?
Невидимой приковывает цепью
Армида всех хотенья к своему.

             84

Евстахий объявляет ей: "Конец,
Небесная краса, твоим печалям;
Получишь скоро ты от нас ту помощь,
Что ищут треволнения твои".
И этого довольно ей: лицо
Озарено уже улыбкой счастья;
Глаза от слез отерты покрывалом,
Яснеет взор, и все вокруг яснеет.

             85

Потом сладчайшим голосом Армида
Благодарит их за благое дело:
"Оно в моей душе запечатлелось,
И память сохранят о нем века".
Но ей всего не выразить словами:
Пусть трогательной внешностью скрывает
Свой умысел она с таким искусством,
Что никому его не заподозрить.

             86

Успехом первым гордая, она
Судьбе, к ней благосклонной, предается,
Чтоб довершить скорее злодеянье.
Прельщения все силы напрягая,
Медею и Цирцею превзойти
Старается она в коварных чарах;
И лестно ей разумнейших героев,
С сиреной соревнуя, усыплять.

             87

Все в ход она пускает, чтоб добыча
В сетях осталась. Каждое мгновенье
Иною представляется она:
То взор в смущенье девственном опустит,
То алчными глазами поведет;
И шпорой и уздой попеременно
Владея, слишком робких подбодряет
И сдерживает пылких чересчур.

             88

Чуть кто-нибудь из воинов скромнейших,
Огня своих желаний испугавшись,
Захочет потушить его, она
Героя нерешительного быстро
Улыбкой обнадеживает нежной:
Тогда ее довольный, светлый взгляд
В изменчивое сердце мечет искры
И лишь сильней в нем разжигает пламя.

             89

Напротив, осторожная в речах,
Скупая на улыбки и на взгляды,
Готового забыться смельчака
Она в границах сдерживает должных.
Но даже сквозь презрительную складку
В ее лице луч жалости сверкает:
И только от суровости растет
В отчаянье не ввергнутое чувство.

             90

Порой уединяется она
И кажется по виду в те мгновенья
В глубокую кручину погруженной;
Из глаз ее обильно льются слезы;
Влюбленные все плачут вместе с нею,
И в жалость переряженный Амур
Налаживает стрелы поострее,
Чтоб их в сердца поглубже запустить.

             91

И вдруг покров кручины ниспадает;
Надежда вновь сияет на лице:
К поклонникам покинутым вернувшись,
Веселый разговор она заводит.
Играет на щеках живой румянец;
Глаза блестят; небесно-чистый смех
Рассеивает облако печали,
Окутавшее храбрые сердца.

             92

Их чувства опьяняют нежный голос
И нежная улыбка; не по силам
Душе такое бремя наслаждений,
И отлететь она как бы готова.
Амур, Амур! Одна беда таится
И в горестях, и в радостях твоих,
Лекарствами несчастных смертных губишь
Ты так же, как недугами своими.

             93

Поочередно так от зноя к стуже,
От радости к печали и от страха
К надежде каждый миг переходя,
Поклонники несчастные игрушкой
Прекрасной соблазнительнице служат.
А если новичок о муках сердца
Речь заведет, дрожа и запинаясь,
Она его как будто и не слышит.

             94

Или, потупив взор, она внезапно
Стыдливости румянцем загорится:
Тогда с лица лилеи исчезают,
И розы расцветают вместо них.
Такою нам является аврора,
Когда ее лучи румянят небо.
Презренье, со стыдливостью сливаясь,
Сильнейшей выражается окраской.

             95

В поклоннике приметя пыл излишний,
Тотчас же от него она бежит;
Потом, к нему вернувшись, поощряет
И отвергает вновь его признанья.
Так, целый день промучив, наконец
Лишает даже призрака надежды;
Несчастный же вздыхает, как охотник,
Во мраке след добычи потерявший.

             96

Такими-то незримыми цепями
Армида многих воинов сковала;
Таким, верней, оружием она
Их всех любви поработить сумела.
Амур! Дивиться ль нам, что Геркулес,
Тезей, Ахилл твоей подпали власти,
Когда с крестом на стягах христиане
В твоих оковах сами очутились?

Перевод В. С. Лихачева




Сборник Поэм