Павел Васильев - Христолюбовские ситцы



     ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

       Глава 1

Четверорогие, как вымя,
Торчком,
С глазами кровяными,
По-псиному разинув рты, -
В горячечном, в горчичном дыме
Стояли поздние цветы.
И горло глиняное птахи
Свистало в тальниковой мгле,
И веретёна реп в земле
Лежали, позабыв о пряхе -
О той красавице рябой,
Тяжелогрудой и курносой,
В широкой кофте голубой,
О Марье той желтоволосой.

От свежака пенноголова,
Вода шаталась не спеша,
Густого цвета золотого,
И даже в пригоршне ковша
Она еще была медова...
Она еще была, как ты,
Любимая!
Забыто имя -
Не оттого ль в горчичном дыме,
По-псиному разинув рты,
Торчком,
С глазами кровяными
Восстали поздние цветы!
Спят улицы.
Трава примята.
Не Христолюбова ль Игната
Нам нужно вспомнить в этот раз,
Как жил он среди нас когда-то
И чем отличен был от нас?

Тычинский поднимает руку:
- Да, вспомнить нам его пора,
Он затевал игру-разлуку
У позднышевского двора.
Рыбак, в рассветную погоду
Он вместе с нами в тине вяз,
Он с нами лазал в эти годы
Зорить чужие огороды -
Не отличался он от нас.-
И Коробов в ответ:
- Он лазал
По огородам с нами. Но
Известны здесь как богомазы
Все Христолюбовы давно.
Был дед его кровей суровых,
Держал его в руках ежовых
И в темной горнице своей
Учил писать
Золотобровых,
Сурмленых божьих матерей.
Хоть было мало в этом проку,
Но отдышаться дал им нэп,
И шли поблажки,
И, жестоко
Влюблен в Исусов желтооких,
Дед всё сильней в упорстве креп.
Окреп в своем упорстве яром
И малевал святых церквам
И обновленческим,
И старым,
И староверческим скитам.
Но слухи шли, что Христолюбов
(Хоть и почтенна седина)
Охоч до смятых бабьих юбок
И до казенного вина.
Что коль не ладится работа.
То матерится в бога он
Так, что сурьма и позолота
Хрустят
И сыплются с икон.

А внук давно привык к скуластым,
Угрюмым ликам расписным,
Его теперь тянуло к яствам,
Лежавшим грудой перед ним:
К черемухам, к багровым тучам,
К плотам, идущим не спеша,
И к щукам, и к язям пахучим,
К кистям турецким камыша,
К платкам-огневкам, к юбкам драным,
К ветрам душистым в зеленях,
К золотопятым и румяным
Соседкам, пьющим чай в сенях.
Сколь ни работал по указке,
Сколь дрожь ни чувствовал в руке,
Вставали радугою краски
На горьком дереве ольхе,
Весенним цветом,
Цветом пылким...
И замечать стал дед - вот-вот
По божьим скулам вдруг ухмылка
Лучом лукавым проскользнет.
В очах апостольских - туманы,
И у святых пречистых дев
Могучи груди.
Ноздри пьяны
И даже губы нараспев!


         Глава 2

Зачем к нам ехал в захолустье
Гостить и жить художник Фогг?
Или в других местах искусства
Он применить, чудак, не смог?
Или, глаза сквозь стекла пуча
И вслушиваясь в тишину,
Хотел он здесь ясней и лучше
Почтить российскую страну?
Нет! На холстах больших и малых
Он рисовал одно и то ж:
Пруды, березы, лен и рожь -
Любой казацкий полушалок
Смелей и лучше в душу вхож.
Его встречали по-простецки:
- Что, пишешь, мол, - айда, вали! -
Ради фамилии немецкой
Оладьев жарких напекли
Да шанег с ягодой...
- Ешь, малый,
Как водится, до ста осьми,
У нас ведь тоже есть бывалый
Народ ремесленный, - пожалуй,
Хоть Христолюбовых возьми.
Когда же, мастер красногубый,
Сквозь вьюг отчаянный гудеж
По невозделанной и грубой
Земле ты к нам гостить придешь,
Фогг?
Он, душою неимущий,
Не мог добыть на смысл права.
Он шел, чуть горбясь, в самой гуще,
В огне,
В тумане естества.
Он шел, все травы приминая,
Даль сторонилась от него.
Он шел, старик, не понимая
В кипенье судеб ничего.
Не понимая, что качели
Свершают корабельный путь,
Что парни под небом сумели
Раздумье шапкой зачерпнуть,
Что розан трепетный и алый
На коромысле - тоже гнут.

И Фогг кричит: - Послушай, малый
Где Христолюбовы живут?
- Вишь, голубь падает с разлета
У Иртыша, где берег крут,
Стоят высокие ворота,
Там Христолюбовы живут! -
В медовых язвах от испарин
Торчат цветы, разинув пасть.
И Фогг кричит: - Послушай, парень,
Как к Христолюбовым попасть?
- Стучи в калитку дольше тростью,
В закрытый ставень вырезной,
Пока от лая и от злости
Не взмылит морды пес цепной.

Сияет живопись нагая,
Ущербный свет сердец благих,
Святые смотрят не мигая,
Как люди крестятся на них.
Фогг долго щурится на доски:
- Да, очень мило, - говорит.-
Но у Исусов лица плоски,
На их устах полынь горит.-
И Христолюбов пальцем строго
Ведет по кружеву стиха:
"Нет правды аще как от бога,
Ты бо един, кроме греха".
У самого же под навесом
Бровей густых, что лисий мех,
Кривясь, запечным мелким бесом
Рябой, глазастый пляшет грех.
И темным дождичком в ненастье
Винцом обрызганы усы...

Там, за стеной,
Соседка Настя -
Браслеты дуты на запястье,
На голове венец косы,
Блестит веселый бисер пота
У губ, и кожи розов цвет -
Ее томит,
Ей томно что-то,
Она в постелях, ей охота...
Да скоро ль возвратится дед?
- А это что?
- Средь змий и гадин
Егорий храбрый на коне,
А это внук работал...

Складень
Раскрыт! При восковом огне
Сверкай, сверкай, уструг ольховый!
Мы все живем, все видим сны,
Возникни, ангел крутобровый,
На диком зареве весны!

И старый Фогт дается диву:
Одета в радугу и нимб,
Краса несметная лениво,
Скользит, колеблясь, перед ним -
Меж двух коровьих морд - святая,
До плеч широкий синий плат,
Глаза смешливы, бровь густая
И платье белое до пят.
И губы замкнуты... Но где-то
На соловьиных их краях
Таится долгий отблеск лета.
Сейчас святая скажет: "Ах!"
Сейчас она протянет руку,
И синий плат сорвут ветра...

Я вспомнил вдруг игру-разлуку
У позднышевского двора.
Мне б вновь лететь мечте вдогонки
Во всю мальчишескую прыть
Под светлым месяцем и тонких
Кричащих девушек ловить.
Не ты ль, Катюша, жаркотела,
Возникла вновь? Но для кого?
Не от дыханья ль твоего
Икона эта запотела,
О павлодарская жар-птица!

На табуретку Фогг садится:
- Да это Сурикова кисть! -
И дед, дабы не осрамиться,
Ему ответствует: - Кажись.


        Глава 3

Светло в полночь на сеновале.
Звезда в продушине горит.
Велит, чтоб люди крепче спали,
Шумят цветы на сеновале...
- Ты будешь, слышишь, знаменит,
Тебе почет оказан будет,
Есть много у тебя дорог,
Со мной поедешь, выйдешь в люди, -

Так говорит художник Фогг.

- В соседстве с дедами седыми
Что ты узнал, что видел ты?
- В горячечном, горчичном дыме
Стоят пудовые цветы:
Всем место за столом по чину,
Молитва есть "Помилуй мя",
Сусало, грабли, плуг, овчины -
Все эти вещи знаю я.
- Я повстречал тебя. Ты - чудо.
Но раз ты здесь возникнуть смог,
Советую, беги отсюда, -

Так говорит художник Фогг.

- Ты будешь мастером, Игнаша,
Тебе пойдет ученье впрок.
Искусство - вот дорога наша...-

Так важно повторяет Фогг.

Не так ли нас, приятель, тоже
От ненаглядной,
Злой земли
По пустырям, по бездорожью
Чужие руки увели?
Сквозь мир бродяг, сквозь сон бобылий,
Сквозь бабьи вывизги потерь...
Не так же ль нас с тобой хвалили?
Не то же ль нам с тобой сулили?
Мы разонравились теперь!

Светло в полн_о_чь на сеновале,
Смотри, Игнатий, не усни,
Не мни цветов на одеяле,
Привстань, в продушину взгляни -
Летать и прыгать не умея,
Горючие, вокруг луны
Светясь, как при царе Птолмее,
Светила расположены.
Туманов мерное сиянье -
Тучны вы, звездные поля!
И в середине мирозданья
Надежда господа - земля.


        Глава 4

Глядят с завалинок соседи.
- Что ж? Стало быть, отъезд решен?
Отпробуй на прощанье снеди
И самоварной древней меди
Последний раз послушай звон.
Крестись и думай: "Надо, надо".
Нет матери, и мертв отец.
Ты сирота. И за оградой
Во все колокола отрады
Гудит прощальный бубенец.
И дед, тебя собрав в дорогу,
Строг и растерян у ворот,
Зовет Сизмундовичем Фогга,
Глаза платком расшитым трет.
Он отпустил тебя от прясел
Идти в неведомую мглу,
Но передать обязан прасол
Товар свой из полы - в полу.

И ты стоишь, искусства рекрут,
Распарен, мыт, одет, обут.
Весь, как петушьи ку-ка-реку,
Ботинки хромовые жмут,
Крылатый чуб зачесан гладко,
Рубаха в красных вензелях,
Пиджак обужен, и в подкладку
Зашит заветный шум бумаг.

Последний поцелуй.- Поедем.
- Ах, господи! - Что ж, все одно
Сидят на лавочках соседи,
Ржет конь и трогает: - Но, но!
Но, но, товарищ! Понемножку! -
Фогг на возок упал с колен.
Ярковы взглянут ли в окошко?
Проснется ль Юлька Хадонен!
- Пошел! -
Дед топчется и машет
Платком. Скажи, издалека
Тебе не явственно ль, Игнаша,
Что у него горит рука?
В рогах репейника кровавых
К окраинам, наискосок
В полынных, в лебединых травах
Передвигается возок.
Но прежде чем, узду ослабив,
В скитанья отпустить, страна,
Простая родина, по-бабьи
Остерегает пестуна.
Союз примет, союз упорный,
Пригоден ли на что-нибудь?
Угрюмый кот, хромой и черный,
Перебегает трижды путь.
Не оттого ль на сердце грустно?
Вон девка за водой прошла.
Игнатий, глянь, хоть ведра пусты,
Ее походка тяжела.
В ее походке лень и тяжесть:
"Останься, о останься здесь.
Тебя такой же силой свяжет,
Ты будешь так же плотью цвесть.
Густа, бесстыдна и невинна
Девичья кровь,
В ней солнце есть,
В ней есть желанья именины -
Останься, о останься здесь!"
Так, прежде чем, узду ослабив,
В скитанья отпустить, страна,
Простая родина, по-бабьи
Остерегала пестуна.
А по небу просторным бегом
Шел облаков кипучий вал.
Над лошадиным крупом пегим
Протяжно овод запевал.
Был зной. И жестяные кровли,
Накалены, воздеты ввысь,
Как губы треснули, и кровью,
Собачьей кровью запеклись.
И горло глиняное птахи
Свистало в тальниковой мгле,
И веретёна реп в земле
Лежали, позабыв о пряхе...


      ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Я узнаю свой век,
Породу
Его высоких звездных дум,
Растет и крепнет год от году,
Идет,
Гудёт
Зеленый шум!
Когтями сжав полынь и дрёму,
Гудят чугунные леса -
У первенцев
Наркомтяжпрома
Давно окрепли голоса.
Их нянчит мамка-индустрия...
А ты, чье прошлое сума,
Взглянув
На их стальные выи,
Не испужалась ли, кума?
Кума!
Решают сельсоветы
Судьбу, сердечные дела.
Из кос
Для быстрой эстафеты
Ты ленты синие дала.
Известны нам
Твой смех и сила,
Твои сердечные дела -
Худому мужу изменила,
Сама в ударницы пошла!
Не оттого ли каруселью
В сиянье глаз,
В раскатах,
Влёт
На виноградниках веселья

Работа круглый год идет?..
"К нам черт грядет железнохвостый,
Сей смрад
Не минет никого,
Пойдут желтуха и короста
От пряжи мерзостной его.
Моль на душе плешину вытрет,
Натешит дьявола сверх мер..."
Так провещал
Апостол Митрий,
Кержак, алтайский старовер.

Но у паромных перевозов,
Под дальней пристанью Угой,
В триковой паре,
Пьян и розов,
Апологет кричал другой:
"Средь масс
Сомнений больше нету,
Теперь, впервой за десять лет,
Мы будем, граждане, одеты, -
А говорят, что бога нет!"

И, слишком плавный от досуга,
Целуя воздух горячо,
Куражился,
Ходил по кругу
Казацкий выговор на "чо":
- Чо? Надот!
- Слышал, чо ли, паря?
- За правду, чо ли?
- Кто ё знат!
- Мануфактурный в Павлодаре
Пускают нынче комбинат...
. . . . . . . . . . . . . . .
Согнувшись под стальным копытом,
Нежданный получив удар,
На ящерицу
С перебитым
Хребтом
Похож был Павлодар.
Обшит асфальтной парусиной,
Гугнив
И от известки бел,
Еще он лаял мордой псиной
И кошкой на столбах шипел.
Шипел,
Зрачки рябые сузив,
В подушки пряча когти,
Но
Дорог железных
Громкий узел
Ему уже стянул давно
Кадык
И перешиб суставы,
Усы спалил,
И, на беду,
Сверхсрочно шли и шли составы,
Почавкивая на ходу.
И грузчикам досталось хлопот,
Когда, по-козьи бородат,
В вагонах прибыл первый хлопок...
Ого!
Недели две подряд
И день и ночь
Велась разгрузка,
Во мгле бессонные огни
Жег Комбинат-текстиль.
До пуска
Остались считанные дни.
Ночных сирен глухое пенье
Напоминало долгий стон,
И вой сигналов - наводненье,
Казалось, город затоплен.
Разорван вал,
И дамбы сбиты,
Теченьем согнуты сады,
И негде нам искать защиты
От мутной хлынувшей воды.
Но сон железен.
И на стройке,
Отфыркиваясь, второпях
Давились галькой гравемойки
И оплывал
Бетон в бадьях.
И моторист вечерней смены
Лебедку запускал.
Сквозь тьму
Большие звезды автогена
Летели на руки к нему
Огромен,
Многоребер,
Ярок,
В плакатах с головы до пят,
На курьих косточках хибарок
Стоял Текстильный комбинат.
Он знал,
Что срок молчать не долгий,
Ему работы хватит тут,
Он знал, что на Днепре и Волге
Его брать_я_
Легко живут,
Что враг его давнишний умер...

Клубами шла над степью пыль,
Метался чибис, обезумев,
Крича: текстиль! текстиль! текстиль!
А Комбинат!
Он стал виденьем,
С легендами вступив в родство,
И райской птицей
По селеньям
Летала сказка про него.
И лишь кочевник нелюдимо
Своих коней
Гоня в аил,
Его завидя,
Говорил:
"А, марево!"
И ехал мимо.

Но всё ж
К открытые Комбината
Весь край собрался, почитай,
Кубань,
Кедровая Палата,
Черлак, Лебяжье
И Китай.
На эту ситцевую пасху,
На троицын
Фабричный день,
Забыв про всякую опаску,
Шло сорок девять деревень.
Как на пиру,
В заздравье брату,
Раз сорок девять, почитай,
"Ура!" кричали Комбинату
Кубань,
Кедровая Палата,
Черлак, Лебяжье
И Китай.
С трибуны, ветками обитой,
Встав над толпою в полный рост,
Оратор, всюду знаменитый.
Такое слово произнес:
- Товарищи мои родные!
Я возвестить вам
Громко рад -
Деревне ситцы продувные
Сегодня
Дарит Комбинат.
Товарищи мои и братья,
Навек минули
Дни потерь,
Пусть носят праздничные платья
В колхозах
Девушки теперь!
О том, что мы бедны, -
Шептали,
О том, что голодны, -
Шептали,
Но в клевете обчелся враг.
Над жизнью
Радостной и новой
Подымем выше
Кумачовый,
Непобедимый красный флаг.
Назло врагу и мироеду,
Мы кровью добыли победу...
Вниманье, граждане!
Сейчас
Здесь пронесут знамена-ситцы,
Пускай весь мир
На них дивится -
Да здравствует рабочий класс!

Как на пиру, в заздравье брату,
Раз сорок девять, почитай,
"Ура!" кричали Комбинату
Кубань,
Кедровая Палата,
Черлак, Лебяжье
И Китай.
Над степью августовской голой
Сияло солнце в злой пыли,
Оркестр
Исполнил марш веселый...

И ситцы разные пошли.

Они, светясь, горели краской.
Но вдруг
Увидел в них народ
То, что на всенощной
С опаской
Пустынный колокол поет.
Шел ветер горестный за ними...
На них,
В густом горчичном дыме,
По-псиному разинув рты,
Торчком,
С глазами кровяными,
Стояли поздние цветы.
Они вились на древках - ситцы,
Но ясно было видно всем -
Не шевелясь,
Висели птицы,
Как бы удавленные кем.
Мир прежних снов
Коровьим взглядом
Глядел с полотнищ...
И, рябой,
Пропитанный
Тяжелым ядом,
Багровый,
Черный,
Голубой,
Вопил, недвижим!
Былью древней
Дымился в ситцевых кустах,
Лежал заснувшею царевной
С блудливой тенью на устах.
Тих, полорот,
Румян, беззлобен,
И звал
К давно ушедшим дням,
Явясь химерою, подобьем
Того,
Что страшно вспомнить нам.
И всё ж при этом
Был он весок...
Или - по-прежнему темна -
Из этих ситцев занавесок
Опять нашьет себе страна?
И выпрыгнут былые кони,
И, восковая, горяча,
На христолюбовской иконе
Зажжет угасшее свеча?
Что за причуды?
Кто художник?
Чьей волей
Стаи поздних птиц
Остались на дождливых пожнях,
Где запах мертвых медуниц
Витает...
. . . . . . . . . . . . . .

Директор

Мы позвали вас
Поговорить.
Да. Я согласен.
Вы провели на этот раз
Всех ловко.
Но весьма опасен
Тот путь,
Которым вы пошли.
Откуда родом?

Христолюбов

В Павлодаре
Родился я.
Но рос вдали
С четырнадцати лет.

Директор

Едва ли
Родитель был ваш беден?

Христолюбов

Нет!
Но я его не помню.
С детства
Меня воспитывал мой дед.

Директор

А на какие жили средства?

Христолюбов

Иконы рисовали...

Директор

Так.
Разбитый,
На корню подгнивший,
Ремесел прежних
Не забывший,
На ситцах расцветает враг!

Христолюбов

Враг?..

Директор

Да!
Спросить позвольте снова,
Почто
На ситцах черный чад?
Почто
На ситцах трехпудовы
Цветы бессмысленно торчат?

Христолюбов

Вы видели их...

Директор

В самом деле,
я,
Как партиец,
Признаюсь:
Моя вина,
Мы проглядели.
Ответим за ошибку...
Пусть.
Но ты запомни, Христолюбов,
И трижды
Оглянись назад -
Не только на собраньях в клубах
Тебя сегодня заклеймят.
Запомни, гражданин,
Эпоху
Не шутовским цветам твоим,
Не твоему чертополоху
Глушить
Цветением чумным!
Ее не провести угрюмым
Забавникам.
Яснее дня
Она гудёт зеленым шумом,
Своих слепых врагов тесня.
Чем ты живешь?
Чего ты ждешь?..
. . . . . . . . . . . . .
Игнатий шел домой.
Багровый
Летел куда-то облак.
Дождь
Накрапывал.
И непохож
Сам на себя был город новый.
Луны премудрая игра
Шла.
Через улицу бежали
Лисицы быстро...
У двора
Валялись сорванные шали,
И гулкий дальний блеск удил
Беззвучно таял...
Кто когда-то
Вот в этом низком доме жил?
Чьи пальцы тонкие, девичьи,
Задев заветную струну,
По-лебединому,
По-птичьи
Здесь пели песню не одну?

Колокольцы по тыну закрутятся,
Вздрогнет утренний сад, чуть живой,
Я опять понесусь
За тобой,
Моя утица,
Синекрылый селезень твой!

Тебе ли говорю, сестрица?
Темно в дороге -
Посвети!
Снять шапку
И перекреститься
Иль повернуться и уйти?

(Тих советский город на Поречье! Христолюбов. Улица. Луна. Вот идет ему
старик навстречу, важный и спокойный...)

Христолюбов

Старина!

Старик

Что, сынок?

Христолюбов
(указывая рукой)

Ведь это позднышевский дом?

Старик

Позднышевский.

Христолюбов

Почему ж его не срыли?

Старик

Придет время, так сроют.

Христолюбов

А разве не пришло время?

Старик

Значит, не пришло, если стоит целым.

Христолюбов
(задумчиво)

Вот так калитку распахнешь
И вздрогнешь,
Вспомнив, что, на плечи
Накинув шаль, запрятав дрожь.
Ты целых
Двадцать весен ждешь
Условленной вчера лишь встречи!
Вот так,
Чуть повернув лицо,
Увидишь теплое сиянье
Забытых снов
И звезд мельканье,
Калитку, старое крыльцо,
Река блеснет,
Блеснет кольцо,
И кто-то скажет: "До свиданья!.."

Старик

О чем это ты?

Христолюбов

Так, пустое! А не знал ли ты дочь Позднышева, Екатерину?

Старик

Катерину? Погоди, это старшая, что ль?

Христолюбов

Старшая. Где она теперь?

Старик

Уехала. За ОГПУ вышла.

Христолюбов

Как за ОГПУ?

Старик

А так. За начальника ихнего.

Христолюбов

Видишь, старый. Все разлетелось, все рассыпалось. И Катерину увезли, и
дом сроют, и останется лишь одно голое место. Ты очень не любишь его?

Старик
Кого?

Христолюбов

Ну, ОГПУ этого?

Старик

Михаил Семеныча? А за что ж мне его не любить? Душевный человек,
рыбачить вместе ходили.

Христолюбов

А!..

. . . . . . . . . . . . . . . . .
...Пришел домой и свет зажег -
И сразу
Беспорядок ожил:
В углу
Пять пьяниц толсторожих
Сидели обнявшись...
Кружок
Их был украшен юной девой, -
В шелку ее кипела плоть,
Она держала кружку в левой,
А в правой ветчины ломоть.
А рядом,
От заката красен,
Играл горнист в сырую тьму,
Он был огромен и прекрасен,
Но не хватало
Глаз ему.
И все войска
Под флагом рваным,
Построенные в полукруг,
Казались глазу сбродом странным,
Без плеч,
Без туловищ,
Без рук...

И тут же
Старый,
Heхороший
Портрет валялся мордой вверх,
Со злобой
Кем-то на пол брошен,
Весь в паутине липкой мерк.
Из рамы женщина смеялась:
Был тлен в ее лице и вялость,
И в сини, в искрах золотых
Глаза погасли...
Но осталась
Улыбка пасмурная в них.
И пухлый, красный рот
С краями,
Слегка опущенными вниз,
Глумился, тешился над нами...
Из всех тебе знакомых лиц
Ты выбрал призрачное, это,
Июльский
Душный пустоцвет,
Заплывшее жарою лето.
Она не розан, чтоб колоться,
Ее срывали много раз -
И с хладнокровьем полководца
Теперь оценивает нас.

Так вот на что ушли вы, годы
Работы яростной!..
От них
Остались яркие разводы
Да девки
В платьях продувных,
Фужер вина, глаза коровьи...
Для чьей кромешной славы ты
Своей густой
И чистой кровью
Поил и вскармливал холсты?
И вот о чем Игнатий думал:
"Прошедшее,
Мой враг угрюмый,
Иль впрямь
Я вечный данник твой?
Затяжелели смертью веки
И все мои мечты навеки
Пылают краской неживой?
Чем я тебе, страна, враждебен?
Кому,
Зачем служу молебен?
Кто сердцем властвует моим?
Любовь какою мерой мерил?
Я сам себе давно не верил -
Все это
Только прах и дым!
И стоит лишь забыть...
И злая
Печаль моя
Сгорит дотла.
Возникни вновь, мечта былая,
Приказываю!
Жду!
Желаю!
Но не такой, какой была!
Я напишу тебя как надо,
Екатерина!
Чтоб кругом
Качалась жизнь подобьем сада
Под ветром в дыме золотом.
Чтоб, быстротою разогрета,
В улыбке разомкнув уста,
Ты синей лентой эстафеты
Стояла дважды обвита.
Чтоб в глубине золоторунной
Гремело
На сто голосов
В честь победительницы юной
Сто тысяч курских соловьев!"

(Холст и краски берет Христолюбов. Улыбается будто со сна.
Отвертывается от толстогубых пьяниц. Яркий свет. Тишина.)

Все рассужденья к черту!
Слыша
Лишь сердца собственного стук!
Черты
Угасшие, мальчишьи,
В нем в этот миг
Проснулись вдруг
И, губы выпятив упрямо,
Чуть-чуть насупливая бровь,
Перед собой глядел он прямо,
Сощурившись...
И вновь и вновь
Лицо из мрака выплывало
И гасло на холсте его,
Мелькало, пряталось.
Сначала
Совсем оно было мертво.
Но он
Привел его в движенье,
Дыханьем наделил.
И вот
В нем появилось выраженье,
Уже казалось, что живет,
Себя
Над прежним мраком
Выся,
Та голова - светла, бела,
Но тут
Скользнула хитрость лисья,
Глаза неслышно повела.
И ясно стало, что непрочно
Ее на свете бытие
И что давным-давно порочна
Тень возле слабых губ ее.
И как ни путал,
Снова дивой,
В густой опутанная дым,
Дразнясь улыбкою блудливой,
Печальной,
Хитрой
И красивой.
Она вставала перед ним.

Спокойней.
Вот она! Еще бы!
...Но очи норовили вкось
Глядеть.
И что-то вроде злобы
В них скрытым пламенем зажглось.
Как ни старался -
Больше, резче
И с каждою минутой злей,
Уже совсем не человечьи,
Глаза грозились.
Все темней,
Все глуше становились.
С маху
Он ворот расстегнул,
И злей,
Неутомимо, словно птаху,
Ее гонял среди ветвей.
Ага!
Не увильнешь!
Попалась!
Казалось, что преграды нет,
Лишь только
Тронуть кистью малость -
И отовсюду
Брызнет свет.

Он отошел взглянуть.
Тут что-то
Произошло -
Смешна, пуста,
Вся раскрасневшись,
Полорота,
На Христолюбова с холста
Глядела дура...
- Этак! Бона
Куда пошло! Ну, так и быть,
Держись-ка, ведьма!-
И с разгона
Он начал рыло кистью бить.
И в ножевых багровых ранах,
Все в киновари, как в крови,
Оно свалилось...

. . . . . . . . . . . . . .
...Выпь в туманах
Вопила: "Догоняй! Трави!"

Куда бежал? Чего искал он
На улицах?
Родных?
Народ?
Под непомеркнувшим оскалом
Луны, угрюмой от забот,
Кипела облачная пена...
И песня слышалась вдали:
С работы шла ночная смена,
С большой работы
Люди шли.
Уверенно вперед шагали
По смутным улицам они,
И песню
Повторяли дали
Про "Волочаевские дни".
Мост строили. Огни горели.
И под моторов долгий храп,
Свистя,
Летали на качели
Тела литых чугунных баб.
Мост строили...


       ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Он все забросил: кисть, палитру,
Друзей,
Не в шутку, а всерьез.
"Погибну, думал,
Но не вытру
Воспоминанья горьких слез".
Разлучено навек с румянцем,
Лицо тускнело.
Стороной
Он шел угрюмым оборванцем
В заздравный шум
И чад пивной.
В шальных огнях стучали кружки,
Обнявшись, плакали подружки,
Кричали "здравствуйте!" ему,
"Субботу"
Пело сорок пьяных,
И в розах оспенных, румяных
Плясала в сумрачном дыму
Слепая рожа баяниста,
И сладко,
Горестно
И чисто
Баян наяривал вразлет,
И ждали воры в дырах мрака,
Когда отчаянная драка
В безумье очи заведет,
И взвизгнет около Вертинский,
Метнет широкий ножик финский,
И (человечьи ли?) уста,
Под электричеством оскалясь,
Проговорят:
- Ага, попались
В Исуса,
Господа,
Христа!

В пивной неукротимой этой
Был собран всё народ отпетый,
И выделялись средь толпы
Состригшие под скобку гривы,
Осоловевшие от пива,
От слез свирепые попы!
Вся эта рвань готова снова
Былым коням
Сменить подковы,
У пулеметов пузом лечь,
С батьком хорошим
Двинуть в поле,
Было б оружье им да воля -
Громить,
Расстреливать
И жечь.
Мешки у нижних век набухли,
У девки пышно взбиты букли:
- Пей, нелюбимая, дотла!-
Звенит стекло в угаре диком.
- Так спой, братишка,
Гоп со смыком,
Про те ль подольские дела.
(Вспомним про блатную старину,
да-да.
Оставляю корешам жену,
да-да.
Передайте передачу,
Перед смертью не заплачу,
Перед пулей глазом не моргну!)

А утром серым,
Красногривым,
Когда по прибережным ивам
Вкось,
Встрижь проносится, змеясь,
И на широких перекатах,
У самых берегов покатых
Лениво плещет рыба язь,
Шел Христолюбов в гости.
Дома
Не заставал хозяев:
- А!
Знать не хотят! -
Возле парома
Жил бакенщик.
Спешил туда...
И в шалаше, средь старых весел,
Со стариком,
Тоску забросив,
Из чашки пил кирпичный чай,
Ругал весь свет, просил деньжонок
Дать в долг...
Средь юных трав саженных,
Шумел веселый,
Пыльный май.
Сирень еще не воссияла
Во всем бессмертии своем.
А Христолюбова гоняло
По улицам...

Голос

Ну, как живем?

Христолюбов

С кем честь имею я?..

Голос

Так скоро...
Стал забывать друзей давно?
Не затеваешь разговора...
Рад иль не рад?

Христолюбов

Мне всё равно.

Голос

Скажи, какое безразличье!
Ты неужель забыл, земляк,
О том, как вместе жили, как
Зорили вместе
Гнезда птичьи?
Как на Гусином перекате
Рыбачили...

Христолюбов

Егор!

Смолянинов

Игнатий!

Христолюбов

Я рад!
Я очень, очень рад!
Давно мне радость незнакома.
Давай представимся вдругорядь.
(Протягивая руку.)
Художник...

Смолянинов

Секретарь парткома.

Христолюбов

Что?..

Смолянинов

Да!
Ты помнишь ли? Лет десять
Тому назад я в комсомол
Вступил...
И право, если взвесить,
То было не случайно. Гол
Был мой отец...
Но бросим это.
Гляди, Игнатий, сколько света
И зелени,
Как край богат,
Как эти флаги реют гордо
И как величественно,
Твердо
Стоит Текстильный комбинат.
Что было раньше здесь? Крылечки
Хибарок...
Цвел шиповник дик,
И доносились из-за речки
К нам завывания шишиг.
А ныне?
Не глухим каликой
Стал старый, сонный город наш.
Текстиль!
За это жизнь отдашь -
Он создан партией великой.

Христолюбов

Все это, друг, старо.

Смолянинов

Что ж ново?

Христолюбов

Всё это басни.

Смолянинов

Если б я
Услышал от кого другого...

Христолюбов

Вновь повторяю, не тая -
Всё это басни!

Смолянинов

Басни? Ну-ка,
Попробуй,
Вздумай,
Докажи,
Что Комбината этажи
Лишь вымысел один...

Христолюбов

Не штука
То отрицать, чего уж нет,
Иль то, что не возникло...
Я же
Клянусь тебе -
Пусть трижды даже
Твой Комбинат стоит, одет
В молву и присказки, но всё же
Его не существует...

Смолянинов

Эк!
Куда хватил ты!

Христолюбов

И похоже,
Он не был вовсе...

Смолянинов

Да?

Христолюбов

Вовек!

Смолянинов

Что ж он, по-твоему?

Христолюбов

Он? Пар!
Послушай,
Ты поверить можешь
В то,
Чтоб угасший полдень ожил
И возвратился прежний жар?
Чтоб вдруг согбенная старуха
Предстала девой?
Дряхлый пес
Залаял звонко
И до слуха
Нам пенье бабок донеслось?
Чтоб жизнь вся снова стала ими,
И в золотом,
В горчичном дыме,
По-псиному разинув рты,
Торчком,
С глазами кровяными
Восстали поздние цветы?
И тыщи отблесков минувших,
Не сгинувших, а лишь заснувших
Мелькнули всюду?..
Отвечай!
Поверить можешь в заблужденье?
Не можешь?
Ну, мое почтенье!
Мне некогда с тобой.
Прощай!

Смолянинов

Христолюбов! Игнатий! Эй, постой, черт тебя побери! Что он здесь молол?
Он болен. Нет, он не болен. Но если бы и впрямь ожили все эти старухи, то
бишь привидения, про которые он здесь говорил, то первая забота у нас, у
большевиков, была бы отправить их обратно.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Кабинет парткома Текстильного комбината,
Смолянинов и Христолюбов.

Смолянинов

Товарищ Христолюбов.

Христолюбов

Да.

Смолянинов

Мы вас позвать сюда решили -
Сказать,
Что договор, тогда
Меж нами заключенный...

Христолюбов

Да?

Смолянинов

Конечно, остается в силе.

Христолюбов

Позвольте...

Смолянинов

Так. Согласны ль вы
Вновь приступить к своей работе
И если...

Христолюбов

Здорово живете!
Чтоб снова выгнан был?

Смолянинов

Правы
Вы в том, пожалуй, что немного
Поторопились здесь,
Но всё ж
И ваш поступок нехорош
И ситцы ваши...

Христолюбов

Нет, дорога
Моя ушла от вашей вкось.
Обманывать себя довольно -
Хочу, чтоб голодно,
Привольно
И одиноко мне жилось!

Смолянинов

Ин-ди-ви-ду-а-лист.

Христолюбов

Да. Ин-ди-ви-ду-а-лист.

Смолянинов

Свободная личность.

Христолюбов

Да. Свободная личность.

Смолянинов

Я член партии. Я верю партии, люблю партию и живу для нее. Партия
прикажет, и я исполню, не рассуждая, потому что она мудрее любого из нас. А
ты со своим индивидуализмом - пошляк, ноль. Ты думаешь, приятно и легко мне,
большевику, выслушивать от тебя твои, с позволенья сказать, тирады?
Я с тобой говорю потому, что наша обязанность, прежде чем окончательно
отсечь, бросить на свалку, пытаться уберечь, вытащить, поставить на ноги
человека. Чем больше талантов кругом, чем ярче они цветут - тем лучше.
Этого хочет Партия, Народ...

Христолюбов

Народ?
Его люблю и знаю.
Меня он нянчил на руках.
И лучше не припомню сна я!
Я с ним встречаюсь...

Смолянинов

В кабаках.

Христолюбов

Ложь!

Смолянинов

Нет!

Христолюбов

Ударь по всем прибасам,
Душа моя!
Я так хочу!
С народом я плечо к плечу
Стою...

Смолянинов

В очередь за квасом.

Христолюбов

Народ!

Смолянинов

Народ. Передо мной,
Лица дыханием касаясь,
Плывут под синевой сквозной
Все семь Республик - семь красавиц!
Народ,
Великая родня
Средь гор, лесов,
Полей бескрайних!
И гордо смотрят на меня
С мостков
Водители комбайнов.
Горды успехом сталевары,
О счастье девушки поют,
От Мурманска
До Павлодара -
Повсюду Молодость и Труд.
Живите радостней, растите!
Цвети, Советская земля,
Ты слышишь,
Как трепещут нити,
Протянутые из Кремля?
Там Ленин жил!
И, слышь, Игнатий,
Как можешь ты до этих пор
На зорях думать о закате,
Гнилую воду пить!

Христолюбов

Егор,
Про нехорошую потерю
Я расскажу тебе теперь,
Ты другу старому поверь,
Я ж сам себе давно не верю...
На сердце снег! На сердце снег!

Смолянинов

Чудак!
Непрочный человек.
Послушай, хочешь, завтра едем
Со мною отдыхать к соседям
В колхоз...
. . . . . . . . . . . . . . .
Широк степей разбег,
Земля степная дышит жарко,
Круглоголовая татарка,
Да черно-синий можжевель,
Да на улогах
Тонкий ирис,
И горизонт.
Змеясь и ширясь,
Зовет за тридевять земель.
А кони дальше едут прытко,
В поту гнедые, в паутах,
Коврами
Застлана кибитка
И на ухабах у-ух да а-ах!
- Егор, а это что за пашня?
- Совхозные владенья там.
- Егор, а это что за башня?
- Там элеватор...

По грядам
Совхозных нив шел ветер...
- Норы
Здесь были лисьи, да стада
Кочевничьи паслись.
Но скоро
Дороги римские сюда
Мы проведем...

. . . . . . . . . . . . . . .

И вот в сарае
Они живут. Сквозь синеву
Просторной ночи, не сгорая,
Блестят созвездья.
И в хлеву
Спокойный, нежный хруст коровий,
Овес и упряжь в изголовье,
И ветер шевелит траву
У самого порога.
Где-то
Грустит, поет гармонью лето,
И за рекою, в бурелом,
В туман
Запрятавшись, как птица,
Горячим сердцем
Ночь стучится,
От нетерпенья
Бьет крылом.
А утром Федор Федосеев,
Хозяин,
Их с собой ведет
И говорит:
- Страна Расея
Известна - хватит всем!
И мед,
И хлеб, и лес,
И зверь,
И рыба,
И нечего сказать - спасибо
Советской власти...

Широко
Рукой обводит даль: - Какая,
Ребята, благодать.-
Мелькая,
Поля скользят:
- Теперь легко,
Теперь нам что?
Теперь мы знаем,
На что работаем, хозяин!
Постой, немного погодя
Скота в колхозах будут - реки...
Стоял, уверенный навеки,
Рукою дали обводя.

Федосеев

А вы, простите, кто же будете по профессии?

Христолюбов

Я... Я художник.

Федосеев

Рисуете?

Христолюбов

Рисую. Что ж, Федор Петрович, знаете вы художников?

Федосеев

А как же? Разве не видали
В моей квартире на стене
Картин?

Христолюбов

Нет-нет...

Федосеев

Товарищ Сталин на трибуне,
И Ворошилов на коне.

Христолюбов

Вам нравится?

Федосеев

Конечно.

Христолюбов

Очень?

Федосеев

Иначе б их не приобрел
И не держал бы...

Христолюбов

Между прочим:
Гляди, летит степной орел,
Карагачей рокочут листья,
Жара малиновая, лисья
Хитро крадется.
Может быть,
Все это смутное движенье
Бесстрашно,
На одно мгновенье,
Смогли бы мы остановить.
И на холсте
Деревьев тени,
Медовый утра сон и звук,
Малиновки соседней пенье
В плену у нас
Остались вдруг.
Настали б вьюги вновь.
Слепая
Пошла метель крутить!
Но знай,
В твоей избе, не погибая,
Цвел
И качался б веткой май.
К нам,
Чудотворцам,
Видишь ты, -
Со всех сторон бегут цветы!
Их рисовал не человек,
Но запросто их люди рвали,
И если падал ранний снег,
Они цвели на одеяле,
На шалях,
На коврах цвели,
На грубых кошмах Казахстана,
В плену затейников обмана,
В плену у мастеров земли.
О, как они любимы нами!
Я думаю:
Зачем свое
Укрытое от бурь жилье
Мы любим украшать цветами?
Не для того ль,
Чтоб средь зимы,
Глазами злыми пригорюнясь,
В цветах угадывали мы
Утраченную нами юность?

Федосеев

Что говорить, день нынче славный,
Трава, вода,
Земля,
Листьё.
Но я хозяин самый главный,
И без меня
Здесь пусто все.
И снова будет май.
И снова
Его ветра пройдут, звеня...
И ты разборчиво,
Толково,
Художник, нарисуй меня.
Неужли тварей бессловесных
Я, Федосеев, хуже?
Ты
Изобрази нас в красках лестных.
Мужичьих наших лиц черты.
Доярок наших,
Трактористов,
Всю нашу жизнь рисуй любя,
И все как есть,
Тогда мы
Исто
Полюбим, милый гость, тебя!
Ты покажи нас в нашем деле.
Что май без нас? Цветочный дым.
Минута!
Если бы не Ленин,
И лето было бы другим.
Было б кольцо в ноздрю продето.
Запали б потные бока,
Как вол понурясь,
Аж с рассвета
Работали б на кулака.
Огромной жизнью -
Той,
Напевной,
Которой и сравненья нет,
Жила колхозная деревня
И походила на рассвет.
Она смогла с былым проститься...
И с прежних тягостных ночей
Все молодее,
Все ясней
Глядели человечьи лица.
Нельзя взглянуть, чтоб не влюбиться
В походку гордую твою,
Республика!
В каком краю
Такие собраны богатства,
Так солнце блещет горячо?
В какой другой стране еще
Такая вольность есть и братство?
Сто тысяч ты пошлешь певцов,
Сто тысяч вышлешь ты героев,
И если все ж в конце концов
Они погибнут -
Вышлешь втрое.
Всему приходит свой черед,
И красной буквой праздник будет -
Огромный,
Материнской грудью
Ты вскормишь гениев, народ!
. . . . . . . . . . . . .
Орлова, Голубева, Любу
Матвееву
И всех иных
Узнал ли и значенье их
Ты понял сердцем, Христолюбов?
Они входили в жизнь твою,
Как воздух нежный, земляничный,
Как отдых в кровь,
Подобно дню
Работы близкой и обычной.
Все в блеске золота густого...
Не ими ль
Этот мир пригож?
И стало то
Простей простого,
Что раньше было - к горлу нож.

Случился праздник - именины
Елены Горевой -
Колхоз
Доярке лучшей
Не холстины -
Батист и шелк в подарок нес.
Батист и шелк
В подарок нес -
Охапку именинных роз.
На стеблях тонких
Двухаршинных
Кругом стоят
Цветы в кувшинах,
Весь луг цветами занесен -
Бураном свадебным...
Повсюду
Стоят невиданные блюда,
И стол накрыт
На сто персон.
И над рекою ивняковой
Проносит облачную тень,
И первым тостом
Начат новый,
Великий,
Именинный
День.

Смолянинов

Хоть я курортник здесь случайный.
(Смех. Аплодисменты.)
Все ж
Выпал случай
Чрезвычайный.
И потому я трижды рад
В таком пиру
Принять участье.
Приветы шлет колхозу "Счастье"
Шеф,
Друг -
Текстильный комбинат.
(Аплодисменты.)
Что вместе нас связало сроду?
Мы
Граждане одной страны.
Мы дети одного народа,
Единой партии сыны.
И неразрывен,
Крепок,
Прочен,
Как серп и молот, наш Союз
И если кто его захочет
Вдруг разорвать,
То я боюсь -
Напорется свиное рыло
На серп, на штык!
Чтобы вперед
Навечно неповадно было
Лезть в наш советский огород!
(Аплодисменты.)
За наш Союз несокрушимый!
За наш Союз непобедимый!
(Давно ли в деревнях такие речи звучат? Встают мужики, стаканы стучат.
Из широкого горевского двора ажно всей стране звучит их ура!)

Голос

Партии Ленина и Советской власти ура!
(Ура!)

Голос

Зажиточной колхозной жизни ура!
(Ура!)

Голос

Шефу - Текстильному комбинату ура!
(Ура!)

Тонкий женский голос

Егору Захаровичу долгого здравия...

Смолянинов

Товарищи,
Теперь я должен
Заздравный этот тост продолжить,
Вот слово верное мое:
Да здравствуют дела простые,
Хозяйки руки золотые!
За юность,
За любовь ее!
(Ура! Ура!)
...И тут не мало
Веселья было,
И кругом
Сирень внезапно воссияла
Во всем бессмертии своем.
Нежна,
Лилова,
Ниже трав
Кистями пьяными упав.
И перед девушкой в упор
Ударил каблуком танцор,
В косоворотке,
Весел,
Яр -
И струны сорока гитар
Швырнули горсти серебра.
А парень шел среди двора
То сизым голубем,
То вдруг
Чертя, что ястреб, полный круг.

Невеста!
Струнный лепет тих,
Зовет рукой тебя жених...
("Уж ты сад, ты мой сад, сад зелененький,
Что не розово цветешь, осыпаешься...")

Всему, что на сердце таилось,
Настала вылиться пора -
Под облак
Песня уносилась,
И начинали тенора:

("Что не розово цветешь, осыпаешься,
Сколь далеко, милый мой, отправляешься".)
Народ,
Твои напевы долги.
Их начинают чуть дыша.
В них ширина и вольность Волги,
Разбойный посвист Иртыша!
В них всюду брезжит светом алым,
В них журавлей просторный лет,
Мечта о счастье небывалом
Их верным голосом ведет.

Голоса

- Чокнемся! Чокнемся!
- Будь здоров, Степан!
- Будь здоров, Василий!
- Будь счастлив!
- Твое здоровье, Маша!
- Чокнемся, чокнемся!
- Будьте счастливы!
- На долгие времена!
- Чокнемся, чокнемся, мужики!..

Смолянинов

Имеет слово председатель
Колхоза...

Голоса

- Чокнемся, чокнемся, мужики!
- Тише!
- Петр Ильич!
- Пусть скажет Петр Ильич!
- Тише!
- Петр Ильич Игнатьев.

Председатель колхоза

Не ждал, но говорить пришлось.
Товарищи,
Меж нами гость -
Художник Христолюбов.
Люди,
Он долго жил у нас.
Авось
О нашей просьбе не забудет.
И вот какой теперь от нас,
От мужиков,
Ему наказ:
Рисуй, да так, чтоб пели птицы
На тканях, увидав цветы.
Рисуй,
Чтоб были наши ситцы
Нежны,
Прекрасны
И просты.
Чтоб веселей невесты стали
От тканей радостных твоих!
Чтоб наши дети подрастали
И пуще хорошели в них.
Чтоб я, надев из них рубаху,
Колхозник,
Твой сосед и друг,
Принарядившись, мог без страху,
Войти в любой известный круг.
Чтоб ситцы были с жизни сколок.

Первый голос

Чтоб я от ситцев подобрел!

Второй голос

Чтоб был широк и светел полог!

Третий голос

Чтоб в окнах занавес горел!
. . . . . . . . . . . . . . .

Женский голос

Чтоб отливал пером павлиньим!

Голос

Чтоб цвет на нем
Был синь
И ал.

Голос

Чтобы про то узнал Калинин -
Тебе в награду орден дал!

Христолюбов

Они проходят, заблужденья.
Я на пороге новых дел...
Я чувствую...
Мои сомненья...
Все это было пылью... тенью...
Нет, я не то сказать хотел.
Товарищи!
Теперь я вижу
И не ослепну ни за что -
Люблю,
Страдаю,
Ненавижу...
Нет, я хотел сказать не то.
Но я даю сегодня слово,
Хоть и напрасно слов ищу.
Душа на подвиги готова...
Не то!
Работать я хочу!
(Приветствия.)
Как вы велите мне - чтоб птицы,
Цветы завидя, пели! Я...
Для вашей жизни -
Жизнь моя!
(Приветствия.)
За христолюбовские ситцы,
За наши славные края
И за победный рокот века,
За искренность и веру ту,
Что обновляет человека,
За страстный,
Юный мир в цвету!
За партию, которой равной
Нет и не будет.
И за славный,
Великий, ясный полдень наш
Ты, песня,
Жить и славить рада
И, знаю твердо, если надо,
И жизнь свою
В бою
Отдашь!

1935-1936




Сборник Поэм