Николай Языков - Липы



                 И вымыслы нравятся, но для
                 полного удовольствия должно
                 обманывать себя и думать, 
                 что они истина.
                 Карамзин


               1

 На пурпуре ленивки драгоценной
 Красноречиво, пышно развалясь,
 Князь Пётр Ильич Хрулёв уединенно
 Курил гаванскую сигару. Князь
 Глядел сурово, думал беспокойно:
 Табачный дым небрежно и нестройно
 Из-под усов на воздух он бросал;
 Обыкновенно ж он его пускал
 Отчётисто, красивыми кружками.
 Что ж занимало голову его?
 На поприще служенья своего
 Блистает он чинами и звездами,
 Он и богат, и знатен, и силён,
 Чего ж ему, о чём же думал он?
 Быть может, он воспоминал тоскливо
 Прекрасные, былые дни свои
 И молодость, когда он цвёл счастливо
 Избытком сил, для жизни и любви;
 Когда он бойко, славно рисовался
 Перед полком; иль негой упивался
 В шуму высоких, царственных потех,
 Где он имел решительный успех
 У первых лиц, где был он несравненно
 Умён, и мил, и ловок, и остёр,
 И привлекал к себе огнистый взор
 И сладку речь красавицы надменной.
 Быть может, он воспоминал те дни
 И думал: «Ах, зачем прошли они!»

 Они прошли как сон пустой; а ныне
 Куда судьба его перенесла!
 Он здесь один, и словно как в пустыне,
 И кучами кругом его дела
 Прескучные; он толку в них не видит
 И знает, что добра из них не выдет;
 Тoска ему, невыносимо дик
 Его большой бузанский пашалык:
 Сама его столица как могила.
 Здесь он завял и сердцем и умом
 В глуши. Да нет, он думал не о том.
 Забота в нём кипела и бродила
 Важнейшая: он преисполнен был
 Дум глубочайших. Вот он позвонил.

 И перед ним, нагнувшись и блистая,
 Лакей как тут. «Крумахера ко мне!»
 Лакей ушёл. Забота вот какая
 Смущала князя: в этом Бузане,
 Где всё ещё и пошло и уныло,
 Полезно бы, прекрасно б даже было,
 Притом же и не слишком мудрено,
 Бульвар устроить! Так и решено.
 Покончена работа черновая,
 Лишь осенью деревья насадить;
 Но вдруг приказ: бульваром поспешить!
 И чтобы он к шестнадцатому мая
 И непременно весь отделан был.
 Об этом князь бумагу получил
 За чаем; он задумался над нею:
 «Срок очень мал! Всего-то восемь дней!
 Так как мне быть, когда же я успею?
 Где я возьму такую тьму людей?
 Бульвар велик; нет, это слишком скоро!
 Стоят жары, теперь садить неспоро,
 Деревья будет нужно поливать
 Весь день,— да где их столько и набрать?
 Лес за семь вёрст! И лес какой же? Хвойный!
 А липы редки в этой стороне,
 А нужны липы; что же делать мне?
 Ну как тут быть?» Князь думал беспокойно,
 И мысли в нём, одна другой черней,
 Как волны вод, когда ревёт Борей.

 Вошёл Крумахер. Чинно поклонился.
 Князь объяснил ему и прочитал
 Бумагу. Тот ничуть не удивился
 Разумному приказу и сказал:
 «Так надобно, не мешкая, за дело,
 И чтоб оно без устали кипело,—
 Прикажете, я завтра же начну
 Распоряжаться, мигом поверну
 Работу к спеху: множество народу
 Cобьём из подгородных деревень;
 Велим ему работать целый день
 Вплоть до ночи, возить к деревьям воду,
 И для поливки буду высылать
 Моих пожарных».— «Трудно лип достать,
 Их сотни с две потребно для бульвара»,—
 Заметил князь.— «И это ничего:
 Нас липы не задержат; сад у Кнара
 Весь липовый; достанем у него.
 И липы все, как на подбор, прямые
 И чистые; ну, именно какие
 Нам надобно. Я сам к нему зайду,
 И завтра же; есть липы и в саду
 Жернова, их мы тоже пересадим
 На наш бульвар, и будет он как раз
 У нас готов. Могу уверить вас,
 Не беспокойтесь: славно дело сладим!»
 И князь сказал: «Поди же торопись,
 Любезнейший, и всем распорядись».

 Ушёл Крумахер. Князь легко и плотно
 Поужинал, потом на ложе сна
 Лёг и заснул, как отрок беззаботный.

 Какая ночь: весенняя луна
 То, ясная и яркая, сияет
 В лазурном небе; то она мелькает
 В летучих и струистых облаках,
 Как белый лебедь, спящий на волнах.
 Какая ночь! Река то вдруг заблещет,
 И лунный свет в стекле её живом
 Рассыплется огнём и серебром;
 То вдруг она померкнет и трепещет,
 Задёрнута налётным облачком.
 Земля уснула будто райским сном.

 Вот лунный свет прекрасной вешней ночи
 И в спальне князя весело блестит,
 Его целуя и в уста и в очи;
 Сон видит князь: с министром он сидит
 И объясняет складно и подробно,
 Как было трудно, вовсе неудобно,
 В такую пору, только в восемь дней,
 Бульвар устроить: и согнать людей,
 И лип найти, и подвозить к ним воду,
 Песок возить, укатывать катком;
 Но он таки поставил на своём
 И, так сказать, преодолел природу.
 Бульвар готов, а прежде тут была
 Пустая площадь и трава росла!

 И видит князь, как он министра водит
 По дивному созданью своему:
 Министр доволен, весело он ходит,
 Всё хорошо, всё нравится ему,
 Всё сделано отлично, превосходно,
 Как надобно, и князя всенародно
 Он тут же и не раз благодарит,
 И князь в восторге. Он едва стоит;
 Он очарован ласковым воззреньем
 Вельможных глаз на слабый, малый плод
 Его трудов, усилий и хлопот;
 Он поражён приливом и волненьем
 Сладчайших чувств; он ими поглощён

               2

 Аптекарь Кнар, с своей женой Алиной
 И кучею детей, спокойно жил.
 Его семьи счастливою картиной
 Все любовались; он жену любил
 Сердечно, и такою ж отвечала
 Она ему любовью; управляла
 Хозяйством восхитительно; была
 Добра, умна, чувствительна, мила.
 Его жена любила так же нежно
 И постоянно липовый свой сад,
 Приют своих семейственных отрад.
 Она об нем заботилась прилежно,
 И процветал Алинин сад, предмет
 Её живой заботы многих лет.

 Она его в наследство получила
 От матери покойной и сама,
 Ещё при ней, деревья в нём садила
 Не просто, - нет, она была весьма
 Замысловата: при сажаньи сада
 Не только что прогулка иль прохлада
 Приятная была у ней в виду;
 Нет, ей хотелось, чтоб в её саду
 Произрастал, красиво зеленея,
 Альбом родных и милых ей людей,
 Чтоб лёгкий шум густых его ветвей,
 При месячном сияньи тихо вея,
 Напоминал ей сладко, вновь и вновь,
 Её семью, и дружбу, и любовь.

 И эту мысль она осуществила
 Прекрасно. Вот Адам Адамыч Бок,
 Бандажный мастер; вот его Камилла
 Эрнестовна; вот Франц Иваныч Брок,
 Сапожник, и жена его Бригита
 Богдановна, и дочь их Маргарита,
 И муж её Пётр Фёдорыч Годейн,
 Штаб-лекарь; вот Иван Андреич Штейн,
 Кондитер и обойщик; вот почтмейстер
 И кавалер Крестьян Егорыч Шпук,
 Вот Фабиан Мартынович фон Фук
 И Александр Вильгельмович фон Клейстер —
 Два генерала; вот и две жены
 Двух генералов, бывшие княжны
 Мстиславские: Елена и Полина,—
 Красавицы! А вот семейный мир
 Хозяйки: вот её мама, Кристина
 Егоровна; папа, аптекарь Шмир,
 Иван Иваныч; дядя Карл Иваныч;
 Вот муж, аптекарь Николай Богданыч
 Кнар; дети: Лиза, Лена, Макс, Андрей,
 И прочие… В дни юности своей
 Она сама здесь некогда гуляла,
 Влюблённая, и томною мечтой
 Питалася, беседуя с луной
 Задумчиво, и «Вертера» читала.
 Здесь вместе с ней жених её гулял
 И в первый раз её поцеловал.

 И с той поры, в тот час, когда сменяет
 Шумливый день ночная тишина,
 И небосклон румяный потухает
 За дальними горами, и луна
 Слегка осветит дремлющие сени
 Заветных лип, и сетчатые тени
 Падут на луг,— Алина здесь блуждать
 Любила, и душой перелетать
 В минувшее, и чувствовать уныло,
 Что сердцу милых многих, многих нет,
 Что эта жизнь полна пустых сует,
 И веровать, что будет за могилой
 Иная жизнь и лучшая, иной
 И вечный свет, небесный, неземной!

 Так этот сад хозяйке драгоценен.
 Прекрасный сад! Он застенён горой
 От северного ветра, многотенен
 И далеко от пыли городской.
 Как живо улыбается Алина,
 Когда её семейная картина
 И двое-трое милых ей гостей
 В её саду, в тени его ветвей,
 Сидят, пьют кофей, муж спокойно курит
 Табак; с ним тихо говорит Конрад
 Блехшмидт, портной, его табачный брат;
 С мамзелями невинно балагурит
 Танцмейстер Кац, а с Миною фон Флит
 Он вечно шутит: как он их смешит!

 Был вечер. Кнар, с своей женой Алиной,
 Сидел у растворённого окна.
 Он занимался важно медициной
 И рылся в толстой книге, а жена
 Чулок вязала, между тем глядела
 На улицу, которая кипела
 Народом и телегами, и сам
 Крумахер горделиво по толпам
 Расхаживал; полиция кричала
 И гневалась жестоко на народ.
 «Ах Боже мой! Крумахер к нам идёт!
 Что это значит?»— жалобно сказала
 Алина и хотела выйти вон;
 Но в дверь стучат. Так точно — это он.
 И муж её немедленно смутился,
 Насупился и книгу отложил.
 Крумахер величаво поклонился
 И сел. Сначала он заговорил
 О том, что хороша теперь погода.
 Обыкновенно в это время года
 Бывает грязь и дождик ливмя льёт,
 Что в городе сгорел свечной завод,
 И сильный ветер пособлял пожару,
 А затушить не можно было: тут
 И заливные трубы не берут;
 Потом он ловко перевёл к бульвару
 Свои слова и наконец довел
 Их и до лип, а тут он перешёл
 И к липам Кнара. Нужно непременно
 Их на бульвар, и скоро, перевесть,
 Чтоб к сроку был готов он совершенно.
 Князь приказать изволил!— Эта весть
 Хозяину пришлася не по нраву:
 Насилие, неуваженье к праву
 Он видел в ней; Алина же чуть-чуть
 Не обмерла, не смела и дохнуть;
 Но Николай Богданыч прибодрился,
 Вскочил со стула, выступил вперёд
 И объявил, что лип он не даёт,
 Во что б ни стало. Он разгорячился
 И ну твердить: «Где ж правда, где закон?»
 Таким ответом крайне удивлен,
 Крумахер скоро вышел. Очевидно,
 Мирволил он аптекарю, щадил
 Его: он с ним нимало не обидно,
 Спокойно, даже мягко говорил,
 И то сказать — Кнар человек известный,
 Почтенный немец, говорят, и честный,
 И многими уважен и любим:
 Зачем его дразнить или над ним
 Ругаться! Пусть живёт благополучно.
 Но вообще Крумахер был не так
 Учтив, был груб и резок на кулак,
 И речь его бежала громозвучно,
 Как быстроток весенних, буйных вод,
 Сердитый, пенный, полный нечистот.

 А между тем аптекарь расходился.
 Ведь сад — его, принадлежит ему,
 Принадлежит по праву. Он решился
 Лип не давать никак и никому.
 Князь приказал! Князь человек военный,
 Однако же, как слышно, просвещенный,
 Он этого не сделает. О нет,
 Ты лжёшь, Крумахер! Завтра же чем свет
 Иду сам к князю, смело, откровенно
 С ним объяснюсь и липы отстою:
 Я защищаю собственность мою!
 Я прав и в том уверен несомненно.
 И с этой мыслью Кнар пошёл ко сну,
 Поцеловав чувствительно жену.

               3

 Бузанский полицмейстер собирался
 В объятия Морфея: он курил
 Гаванскую сигару, раздевался
 Прохладно и квартальным говорил:
 Калинкину (Калинкин был вернейший
 Его подручник, ревностный, грубейший;
 Он мог назваться правою рукой
 Крумахера): «Послушай ты, косой,
 Похлопочи, чтоб дело сделать с толком:
 Ты должен непременно до зари
 Управиться; а главное, смотри,
 Чтобы всё шло без шума, тихомолком.
 Пожалуйста, получше все уладь!
 А ты, Мордва, изволь-ка завтра встать
 Пораньше, да к Жернову отправляйся
 С рабочими и вырой сотню лип —
 И на бульвар вези их; ты старайся,
 Чтоб корни были целы и могли б
 Они приняться; выбирай прямые
 И чистые деревья, молодые
 И ровные, рабочих понукай
 Как можно чаще,— наш народ лентяй,—
 Ступайте же». Крумахер потянулся,
 Прилёг к подушке, раза два зевнул
 Глубоко и приятно — и заснул,
 И захрапел. Поутру он проснулся
 До петухов. Лазурный неба свод
 Был чист и ясен. Солнечный восход
 Багряными, златистыми лучами
 Блистательно его осиявал;
 Багряными, златистыми столбами
 Река блистала: ярко в ней играл
 Прекрасный день. Вдоль берега туманы
 Ещё дымились; рощи и поляны
 Сверкали переливною росой
 И зеленели. Воздух, теплотой
 И свежестью весны благоухая,
 Был тих и сладок; жаворонок пел,
 И благовест над городом гудел,
 К заутрени протяжно приглашая
 Благочестивый православный люд…
 Крумахер встал и глядь: к нему ведут
 Купца Жернова. «Это что такое?»
 — «Лип не даёт, кричит и гонит вон!»
 — «Лип не даёт! Нет, это, брат, пустое!
 Ты лип нам дашь, ты мало, знать, учён:
 Буянить вздумал. Ты не уважаешь
 Начальников, полиции мешаешь!
 Ах ты разбойник! Мы тебя уймём».
 (И ну его гордовым чубуком!)
 «В тюрьму его! Там будет он смирнее —
 В тюрьму его! Да насчитать ему…»
 (И отвели несчастного в тюрьму.)
 «А ты, Мордва, ты, право, не смелее
 Моих индеек, баба, размазня!
 Хорош квартальный — ты срамишь меня!
 Нет, у меня б Жернов не раскричался,
 Не пикнул бы. Иди же ты назад!
 Стыдись, братец, кого ты испугался?
 Бородачей, купчишки,— плох ты, брат!
 И больно плох, и время упускаешь
 По пустякам. Иди же и, как знаешь,
 Как я велел, всё сделай поскорей,
 Да, ради Бога, будь ты посмелей!»
 Мордва ушёл. Работою живою
 Давным-давно бульвар уже кипел,
 На нём и ряд деревьев зеленел
 Посаженных, и тенью их густою
 Играл прохладный, вешний ветерок,
 И падала роса их на песок.

 Дышать прохладой сладостного мая
 Пошла Алина; дети вместе с ней.
 Кнар собирался к князю, размышляя,
 Как он пойдёт и просьбою своей
 Предохранит свой сад от господина
 Крумахера. Вдруг слышит крик; Полина
 И Макс бегут, и плачут и кричат:
 «Папа, папа, иди скорее в сад;
 Мама больна, в сад воры приходили
 И взяли наши липы». Он бежит,
 И что ж он видит: замертво лежит
 Его Алина. Тот же час пустили
 Ей кровь, да кровь едва-едва текла:
 Несчастный муж!— Алина умерла!

 Бульвар кипит работой. Горделиво
 Князь и Крумахер смотрят на него.
 И подлинно: всё делается живо.
 Помехи нет ни в чём, ни от кого.
 Приехали и с липами Жернова,—
 Сегодня же и садка вся готова:
 Останется лишь разровнять песок
 И поливать. Бульвар поспеет в срок,
 И даже прежде срока. В самом деле,
 Бульвар, ещё до срока, в жаркий день
 Уже манил гуляющих под тень
 Своих ветвей… И не прошло недели,
 Как и прелестный, райский князев сон
 Сбылся точь-в-точь, каким приснился он.

 9 апреля 1846




Сборник Поэм